Действительно, он заказал себе в токарной мастерской манекен в человеческий рост и, говорят, беседовал с ним часами, а манекен кивал головой. Бедный человек! У него были столь скромные потребности в обыкновенной дружбе, но и их не смогла удовлетворить Мастерская Человеков.

Исполнение приспособленца для богатого путешественника тоже было неудачно. Путешественник писал, что он недостаточно еще приспособляется.

Что касается певцов и певиц, над которыми работал Батайль, то это дело только еще было в зародыше. Несмотря на нестерпимое хвастовство Батайля, крупные голоса у него еще не выходили, хотя иногда приятные басы и баритоны оглашали его лабораторию. Можно было надеяться, что дело у него все-таки пойдет. Но он вдруг потребовал от Кнупфа, чтобы тот организовал при Мастерской Человеков бюро печати для рекламирования этих певцов и певиц.

– Без этого, – говорил он, – нечего рассчитывать ни на малейший успех. Пусть он поет как бог, все равно ничего не будет, если в газетах не будут мелькать его портреты, описания его любовных историй, поездок и разных скандалов. В частности, бас не может выдвинуться, если он не широкая натура, не драчун и не скандалист вроде, например, Шаляпина. Надо, чтобы бас побил по меньшей мере с десяток антрепренеров и несчетное количество разных там парикмахеров, гримировщиков и музыкантов, чтобы он стал действительно знаменитым.

Кнупф согласился с Батайлем и принялся организовывать бюро печати. Его энергия не знала пределов. Бывали дни, когда он работал в Мастерской с раннего утра до позднего вечера. В маленькой комнатке, которую он облюбовал себе, нередко можно было наблюдать и ночью огонь. Но нельзя сказать, чтобы дела Мастерской Человеков были хоть в какой-нибудь мере налажены.

Очень неважно обстояло и в отделе Карташевича. Этот требовал для своего отдела самые лучшие материалы. Он браковал лучшие сорта мяса и человеко-теста. Он мотивировал свою требовательность тем, что женщины должны быть изящны, красивы и во всяком случае привлекательны.

Латун умолял его быть экономнее.

– Ваша требовательность надоела, – говорил он. – Что вы хотите, в самом деле? Женщина должна быть меньше, уже, тоньше мужчины. Зачем вы делаете эти здоровенные ручищи, эти невероятные плечи, эти бока и толстые ноги? Кому это нужно? Женщина должна быть худенькой и изящной. Ну что это за рука? Из такой руки можно сделать четыре. У вас нет вкуса. У вас нет представления об изяществе! Кто будет любить таких коров, как вы делаете?

– Не беспокойтесь, – отвечал Карташевич. – Я знаю, что делаю. Уж что касается женщин, так вы мне не объясняйте, я это дело понимаю.

Старик повышал голос:

– Я не знаю, что вы понимаете! Я знаю, что вы нас разорите. Нужно, чтобы женщина была женщиной, и больше ничего.

Карташевич не обращал внимания на его слова. Он снисходительно улыбался, как улыбается артист, слушая профана, и все, в том числе и Латун, покорялись спокойствию Карташевича. В самом деле, раз человек так спокоен, значит, он знает, что делает. Вероятно, он сделает таких женщин, на каких будет спрос.

Однако этот портной, бывший солдат и недавний парикмахер, обманул всех. Первое изделие, вышедшее из его отдела, представляло собою нечто несусветное, хотя он утверждал, что это самая модная женщина. Ошибся ли он, недомерил, не высчитал, перепутал, но получилось нечто ужасное. Огромная женщина, с короткой спиной, выпяченным задом, короткими, плоскими, неприятными ногами и тоненькими вертлявыми ручками, которыми она беспрерывно поправляла жалкие локоны на крохотной голове. Выражение лица у нее было плаксивое и наглое. Общее соотношение частей тела вызывало скуку и раздражение.

На женщину вышли посмотреть, кроме Латуна и Капелова, Кнупф, Ориноко, Камилл и Мурель.

Увидя такое большое количество мужчин, она стала кокетливо дергаться, поводить в сторону глазами, загадочно улыбаться и жеманно прогуливаться, покачиваясь и еще более выпячивая неудачный зад.

– Безобразие, – сказал Латун. – Ну, что такое? Кому это нужно?

– Да, – подтвердил Кнупф. – Как это его угораздило создать такое существо?

Мурель тихо сказал:

– Да, трудно представить себе, кто ей будет говорить «моя дорогая, маленькая птичка».

Ориноко, большой мастер повторять чужие слова, засмеялся и добавил:

– Ой, ей трудно сказать: «Голубка моя, радость моя».

– Надо переделать, – решительно сказал кто-то. – Нельзя же такую чепуху выпускать.

Но Латун вдруг изменил мнение:

– Вот у вас просто – переделать. А сколько это будет стоить – вас не касается. Хорошо бы мы выглядели, если слушались вас! Переделать. Что тут переделывать? Конечно, это не первого сорта женщина. Я видел покрасивее. Но ничего. Как говорится, жить можно. Надо ее выпустить. Какого-нибудь дурака она подцепит. Он ей будет говорить «птичка» и «голубка» и все, что полагается. Вот посмотрите. (Латун подошел к окну.) Вот ходят тут разные женщины, разве они лучше?

Напротив Мастерской Человеков по тротуару шли всякие люди, в том числе и женщины.

– Вот на эту, например, посмотрите.

Он указал на короткую толстую некрасивую женщину, с трудом передвигавшуюся на прозаических, неинтересных ногах. Ее бессмысленное лицо было грубо накрашено.

– Ну вот, такой ведь тоже кто-нибудь говорит «птичка» и «голубка».

Сотрудники Мастерской Человеков подошли к окну. Некоторые грустно улыбнулись.

– Да, вероятно, говорят.

Ориноко издевательски пропел:

– Дорогая птичка моя, надень галоши, ты простудишь свои ножки!..

– Ну вот, – махнул рукой Латун. – И этой будут говорить то же самое. Выпустить заказ! – приказал он.

Заказ выпустили с большим трудом. Заказчик, уходя с этим заказом, уже на лестнице начал скандалить, понадобились солдатские кулаки того же Карташевича, чтобы удалить парочку из переулка.

Не меньший скандал получился и с работой Ориноко. Он достал заказ на нескольких людей, которых сделал до такой степени безобразными, что их не хотели принять.

Мурель грустно посоветовал:

– Пошлите их в провинцию…

Но и оттуда их прислали обратно. В довершение всего Капелов, выполняя заказ – очень солидный и богатый – на двух честных и уважаемых людей, сделал двух мещан. Как это вышло, он сам не знал, но мещане получились совершенно закоренелые. Ничего с ними нельзя было поделать! Они жили в Мастерской, быстро укрепились, срок для переделки был упущен, и теперь было неизвестно, что с ними делать.

Примечание

Ефим Зозуля (1891–1941) – выдающийся мастер психологического рассказа, его творчество во многом определяло облик отечественной фантастики вплоть до конца 20-х… хотя в тех же 20-х по поводу его творчества начали раздаваться голоса, что, мол, такая фантастика нам не нужна, пора воспевать грандиозные события современности. Писатель отчасти к этому прислушался, но совсем от фантастики не ушел, а на рубеже 20-х и 30-х попытался снова сделать ее основным стержнем своего творчества, причем перейдя с рассказов на крупную форму, но наступила уже совсем другая эпоха. В результате два его фантастических романа остались то ли не до конца опубликованными (в связи с отменой издательств, успевших выпустить лишь начало), то ли даже не дописаны.

Репрессии Зозулю миновали, но, может быть, потому, что в эти новые времена он очень глубоко и, вне всяких сомнений, осознанно ушел в тень, глубоко замаскировал свою писательскую ипостась, несколько лет существуя только как журналист, газетный корреспондент. Как фантаст работал в стол; произведения той поры (кажется, довольно многие) так и остались неизвестными… Может быть, они еще отыщутся? Бывают же чудеса?

В первые же дни войны Зозуля, пятидесятилетний, с подорванным здоровьем, ушел в ополчение. Через несколько месяцев, уже после первого ранения, был переведен во фронтовую газету. Но те, кто служил в таких газетах, тоже продолжали получать раны, продолжали и умирать от фронтовых болезней. 1942 год писателю увидеть не довелось…