Дюбуа посмотрел на него. Потом на Ахмеда. Потом на Маркуса. Трое мужиков, уставших, побитых, потерявших товарищей. Готовых идти за ним, если он скажет слово. Потому что команда так работает — один решает, остальные следуют. Но если решение неправильное — все умрут.

Он не готов был взять эту ответственность. Понял это сейчас, глядя в их глаза.

— Нет, — сказал он тихо. — Не готов.

Маркус выдохнул, вернулся к столу, сел.

— Тогда вот что мы сделаем. Ты пойдёшь к координатору, расскажешь про теорию. Всё, что сказал старик. Он передаст выше. Если командование решит проверить — организуют операцию. С ресурсами, с поддержкой. Мы предложим участвовать, если попросят. Но самостоятельно в Дакку не лезем. Договорились?

Пьер кивнул медленно.

— Договорились.

— Хорошо. А сейчас доедай рис и иди спать ещё. Выглядишь как труп. Мы все так выглядим. Нужен отдых. Минимум сутки. Потом видно будет.

Легионер взял ложку, зачерпнул рис. Холодный, невкусный. Запихнул в рот, прожевал. Проглотил. Ещё ложку. Ещё. Тело требовало калорий, даже если аппетита не было.

Команда сидела молча, ела. Каждый думал о своём. О вчерашнем. О завтрашнем. О тех, кто не дожил до этого утра.

Координатор вошёл, принёс ещё термос с чаем.

— Ах да, — сказал он. — Из госпиталя звонили. Жанна проснулась. Говорит нормально, температура стабильна. Врач говорит, серебро работает. Вероятность выздоровления выросла до семидесяти процентов.

Пьер замер, ложка застыла на полпути ко рту.

— Она будет жить?

— Похоже на то. Если не будет осложнений. Сутки-двое полежит, потом выпишут. Везучая девчонка.

Легионер опустил ложку. Закрыл глаза. Выдохнул. Жанна будет жить. Семьдесят процентов. Это уже не пятьдесят на пятьдесят. Это хорошо.

Маркус положил руку ему на плечо.

— Видишь? Иногда везёт. Не всегда, но иногда. Держись за это, Шрам. Не за вину, не за месть, не за безумные планы. А за то, что кто-то выжил. Жанна выжила. Мы выжили. Это уже победа.

Дюбуа кивнул. Открыл глаза. Взял ложку, доел рис.

Идея вернуться в Дакку не ушла. Осталась где-то в голове, тихая, настойчивая. Но сейчас — не время. Сейчас нужен отдых. Восстановление. Жанна.

А идея подождёт. Никуда не денется.

Как и Дакка. Город мёртвых будет ждать тех, кто достаточно безумен, чтобы вернуться.

Госпиталь находился в центре Силхета, двухэтажное здание колониальной постройки, выкрашенное в бледно-жёлтый. Пьер шёл туда пешком, через весь город. Полчаса ходьбы, мимо рынков, мечетей, жилых кварталов. Силхет жил обычной жизнью — люди торговали, дети играли, где-то играла музыка. Словно в двухстах километрах к югу не было города-могилы с миллионами мёртвых.

Легионер купил по дороге цветы — на рынке, у старухи в сари. Небольшой букет жасмина, белые цветы, пахнущие сладко. Не знал, любит ли Жанна цветы, но показалось правильным прийти не с пустыми руками. В госпиталь к раненым приходят с цветами. Так делают нормальные люди. А он хотел быть нормальным хоть полчаса.

Регистратура на первом этаже. Медсестра в белом халате посмотрела на него — грязный, небритый, в военной форме, с букетом в руке. Контраст смешной. Спросила, к кому. Он назвал имя. Жанна Вандевалле, палата двенадцать, второй этаж. Медсестра кивнула, показала лестницу.

Поднялся. Коридор длинный, двери по обе стороны. Запах больничный — хлорка, лекарства, что-то ещё. Не такой тяжёлый, как в Дакке, где пахло кровью и гнилью. Здесь почти мирно.

Палата двенадцать в конце коридора. Дверь приоткрыта. Пьер остановился, глянул внутрь. Комната на двоих, но вторая койка пустая. Жанна лежала у окна, подушка за спиной, смотрела в окно. Рыжие волосы растрепаны, лицо бледное, но не серое. Глаза зелёные, человеческие. Правая рука забинтована от запястья до локтя. Халат больничный, белый.

Легионер постучал в дверь. Она обернулась, увидела его. Лицо осветилось улыбкой — неожиданной, искренней.

— Шрам! Ты пришёл!

— А ты думала, не приду? — он вошёл, закрыл дверь. — Обещал же, что увидимся.

— Обещал, — согласилась она. — Но мало ли. Могла сдохнуть за ночь, превратиться в гуля и сожрать медсестёр.

— Не сожрала?

— Не сожрала. Серебро сработало. Врач говорит, заражение остановлено. Ещё сутки полежу для контроля, потом выпишут.

— Везучая ты, бельгийка.

— Везучая, — она усмехнулась. — Или упрямая. Смерти сказала идти нахер, она обиделась и ушла.

Пьер подошёл, протянул букет.

— Вот. Купил на рынке. Жасмин, вроде. Не шарю в цветах, если честно. Может, это вообще сорняк какой-то.

Жанна взяла букет левой рукой — правая не двигалась нормально, забинтована. Понюхала, закрыла глаза.

— Жасмин. Настоящий. Красиво пахнет. Спасибо. Это первые цветы, которые мне дарили после… хрен знает, лет пять, наверное.

— Серьёзно? Красивая девчонка, снайпер, опасная — и цветов не дарили?

— Парни боятся опасных девчонок с винтовками, — она положила букет на тумбочку рядом. — Думают, застрелю, если что-то не так скажут.

— А ты застрелишь?

— Если что-то совсем не так скажут — может быть.

Легионер засмеялся, сел на стул рядом с койкой.

— Тогда я буду осторожен.

Она повернулась к нему, осмотрела с ног до головы.

— Ты выглядишь хреново, Пьер. Когда последний раз спал нормально?

— Вчера ночью. Часа четыре, может. Не считал.

— Брился?

— Нет.

— Мылся?

— Вчера в душе постоял минут десять. Считается?

— Едва. Ты пахнешь как… — она наморщила нос, — … как легионер после трёхдневного марш-броска.

— Спасибо, очень мило.

— Всегда пожалуйста, — она улыбнулась. — Но правда, сходи умойся хотя бы. В коридоре ванная есть. Не хочу, чтобы меня навещал бомж с букетом.

Пьер встал, вышел в коридор, нашёл ванную. Умылся холодной водой, посмотрел в зеркало. Да, выглядел хреново. Щетина в три дня, круги под глазами, царапина на скуле от Хафиза почти зажила. Форма грязная, кровь въелась в швы. Но чистой нет, придётся так.

Вернулся в палату. Жанна смотрела в окно, на улицу, где дети играли в футбол самодельным мячом.

— Лучше? — спросил он, садясь.

— Намного, — она глянула на него. — Теперь ты похож на человека. Почти.

— Ты тоже выглядишь лучше, чем вчера. Вчера была белая как мел и глаза лихорадочные. Думал, не доедешь.

— Я тоже думала. В грузовике всю дорогу считала минуты. Чувствовала, как оно ползёт внутри. Холод, голод, злость. Хотелось вцепиться в горло солдату рядом, сожрать его. Но держалась. Знала, что если поддамся — всё, конец. Буду как Томас. Попрошу пулю в лоб.

Легионер протянул руку, накрыл её левую ладонь своей. Тепло. Живая.

— Держалась хорошо. Дотерпела. Серебро успели вколоть.

— Да. Врач сказал, что повезло. Ещё час-два, и было бы поздно. Заражение зашло бы слишком глубоко. Серебро не помогло бы.

— Но помогло. И ты здесь. Живая, тёплая, болтливая.

— Болтливая? — она выдернула руку, ударила его по плечу слабо, левой. — Сам болтливый, легионер. Приходишь, несёшь цветы, льстишь девушкам.

— Не всем. Только тем, кто не стреляет в меня за неправильные слова.

Она засмеялась. Звонко, искренне. Первый раз за сколько — дни? Неделю? Пьер не помнил, когда слышал её смех последний раз. До Дакки точно. Может, в Сингапуре, когда они катались на лодке и он чуть не выпал за борт, споткнувшись об канат.

— Помнишь Сингапур? — спросила она, как будто читала мысли.

— Конечно. Ты чуть не уронила меня в воду.

— Это ты споткнулся сам, неуклюжий. Я вообще ни при чём.

— Ты толкнула меня локтем.

— Не толкала. Ты придумываешь.

— Точно толкала. Видел, как улыбалась, когда я балансировал на краю.

Она рассмеялась снова.

— Ладно, может, толкнула. Чуть-чуть. Ты выглядел смешно. Большой суровый легионер, боится упасть в лодке. Милота.

— Я не боялся. Просто не хотел мокрым быть. Форма долго сохнет.

— Конечно, конечно. Расскажи это кому-нибудь другому.