— Убирайся к чёрту. И телевизор забудь.

Слева грохнул пулемёт. Питер палил из M249 длинными очередями по гулям у блокпоста. Пятьдесят патронов, сто, гули падали, поднимались, падали снова. Обычные пули не убивали быстро, только замедляли, как в каком-то ёбаном фильме про зомби. Солдаты на блокпосту поняли, кто даёт прикрытие, развернули пулемёт, добавили огня. Один из гулей дополз до мешков, вцепился в ногу бойца. Солдат заорал на бенгали, колотил прикладом. Гуль не отпускал, грыз прямо через ботинок.

Ян подбежал, всадил половину магазина в голову твари. Серебро. Гуль дёрнулся, затих. Солдат упал, схватился за ногу — глубокий укус, кровь через ткань. Заражение. Ян оттащил его за мешки, сунул ампулу серебра в трясущуюся руку.

— Коли себе, быстро! Может, поможет, может, нет, но хуже точно не будет!

Солдат кивнул, зубы стучали. Вколол себе в бедро, прямо через штаны. Может, выживет. Может, через три дня попросит товарища пристрелить его. Статистика никому не известна.

Коул вышел вперёд с огнемётом, тяжёлым, как грех. Переулок, где кучковались гули, был узким, метров пять шириной, завален мусором и трупами. Идеальная цель для огня. Он нажал на спуск. Струя пламени ударила в переулок на пятнадцать метров. Гули завыли — низко, утробно, хуже любого человеческого крика. Запах горелой плоти ударил волной. Некоторые бежали, объятые пламенем, падали, корчились, царапали асфальт. Другие отступали вглубь, умнее. Коул дал ещё одну струю, короткую, чтобы не тратить смесь понапрасну. Переулок превратился в печь.

Дюбуа услышал крик. Женский, высокий, полный ужаса. Обернулся. Та девчонка, что мародёр тащил за волосы раньше. Она лежала у стены, лицо в крови, платье разорвано до пояса. Тот, что тащил её, стоял над ней, расстёгивал ремень. Рядом ещё двое ждали своей очереди. Смеялись, что-то говорили на бенгали. Подбадривали друг друга.

Шрам пошёл к ним. Маркус крикнул что-то, но легионер не слушал. Трое мужиков, лет тридцать-сорок. Обычные люди. Вчера — таксисты, лавочники, отцы семейств, кто угодно. Сегодня — насильники. Хаос снимает маски, показывает, что внутри.

Первый обернулся, увидел Пьера с автоматом. Бросил ремень, схватил кирпич с земли. Дюбуа подошёл вплотную, на расстояние вытянутой руки, и ударил прикладом HK417 в лицо. Резко, со всей силы. Хрустнул нос, брызнула кровь, мужик упал, завыл. Второй полез в карман, может, нож там был. Пьер ударил коленом в пах, потом локтем в висок, когда тот согнулся. Хрупнуло что-то внутри черепа. Третий попятился, поднял руки, на лице жалкая улыбка.

— Эй, эй, брат, мы ничего такого… Мы просто… она сама хотела, понимаешь? Сама к нам подошла!

Наёмник посмотрел на него. Долго. Молча. Тот, на земле, с разбитым носом, застонал, пытался ползти. Пьер пнул его в рёбра. Не сильно, но чувствительно. Услышал хруст — может, одно ребро треснуло.

— Убирайтесь. Прямо сейчас. Или я пристрелю всех троих и даже не вспомню об этом через час. Вам решать.

Они убрались. Тот, что с разбитым носом, поднялся, держался за лицо. Второй помог ему. Побежали, как крысы с горящего корабля. Девчонка смотрела на Пьера снизу вверх, глаза огромные, полные слёз, губы дрожат. Легионер протянул руку, помог подняться. Она едва стояла на ногах.

— Госпиталь вон там, видишь дверь? — кивнул он. — Беги туда. Не останавливайся, ни на что не отвлекайся. Понятно?

Она кивнула, всхлипывая. Побежала, придерживая разорванное платье. Спотыкалась, но бежала. Может, доберётся. Может, гуль сожрёт по дороге. Лотерея.

Дюбуа вернулся к Маркусу. Немец смотрел на него, качал головой, усмехался криво.

— Мы, блядь, не полиция, Шрам. И не благотворительный фонд.

— Знаю.

— Задача — гули, не мародёры и не насильники. Да?

— Да. Знаю.

— Тогда какого хуя ты…

— А ты бы прошёл мимо? — перебил Пьер.

Маркус замолчал. Вздохнул. Махнул рукой.

— Пошли. Времени нет на философию.

Толпа у госпиталя стала ещё плотнее. Человек четыреста, может пятьсот. Давят, орут на всех языках, дерутся за место у двери. Медсёстры отступили внутрь, двери заперли на засов. Охранники исчезли — сбежали или мертвы. Кто-то таранил дверь толстой доской, методично, раз за разом. Другие лезли в окна первого этажа, карабкались, падали на головы тех, кто внизу. Справа, у бокового входа, группа молодых парней избивала старика. Просто так, потому что могут. Один из них держал бейсбольную биту, другой — цепь. Старик уже не сопротивлялся, лежал в луже крови, которая текла из уха и рта.

Пьер подошёл, поднял HK417. Выстрелил в небо. Грохот заглушил даже вой сирен на секунду. Толпа замолкла, обернулась. Парни с битой тоже остановились.

— Отойдите от старика. Сейчас же.

Тот, что с битой, усмехнулся. Молодой, лет двадцать пять, модная стрижка, золотая цепь на шее. Сынок богатых родителей, по виду.

— А ты кто такой, белый мудак? — спросил он по-английски, с акцентом. — Думаешь, раз с автоматом, можешь тут командовать? Это наш город, понял? Наши правила!

Дюбуа не ответил словами. Выстрелил. Одна пуля, колено. Парень заорал, как резаный, упал, схватился за ногу. Кость раздроблена, куски торчат через джинсы. Серебро на человека — перебор, но разговоры отнимают драгоценное время, которого нет. Остальные парни замерли, как статуи. Пьер направил ствол на второго, с цепью.

— Отойдите. Прямо сейчас. Или будете ползать без коленных чашечек.

Они отошли. Быстро, споткнувшись друг о друга. Старик лежал, дышал хрипло. Живой, значит. Пьер махнул рукой медсёстрам, которые выглядывали из окна. Одна, постарше, в окровавленном халате, увидела старика, кивнула. Дверь приоткрылась на цепи, двое санитаров быстро вытащили деда внутрь. Дверь захлопнулась, лязгнул засов.

Толпа зашевелилась снова. Давка возобновилась с новой силой. Но теперь люди видели бойцов — автоматы, бронежилеты, серьёзные, усталые лица. Видели парня с простреленным коленом, который корчился на асфальте и вопил. Некоторые отступили. Другие продолжали напирать — страх смерти сильнее страха перед оружием.

Маркус подошёл к двери, застучал прикладом Benelli.

— Открывайте! ООН! Эвакуация начинается, мать вашу!

Дверь открылась через несколько секунд. Врач, женщина лет пятидесяти, худая, как скелет, измотанная. Седые волосы растрепаны, халат в пятнах крови и чего-то ещё.

— Вы, блядь, опоздали, — бросила она по-английски, глядя на Маркуса. — Где были два часа назад? У нас тут двести раненых, медикаменты кончились ещё час назад, генератор сдох, мы работаем в темноте с фонариками. Там, — она ткнула пальцем в сторону площади, — тысяча человек, может больше. Половина ранена. Мы, блядь, не справляемся!

— Сколько можете вывезти прямо сейчас? — спросил Маркус, не обращая внимания на тон.

— Тяжёлых — человек тридцать. Остальные могут идти сами, если их никто не сожрёт по дороге.

— Хорошо. Организуйте вынос за десять минут. У нас два джипа, есть рация. Вызову транспорт. Армейские грузовики. Сколько времени нужно?

— Десять минут, — выдохнула врач. — Если повезёт.

— Делайте.

Врач скрылась внутри, крикнув что-то санитарам. Маркус развернулся к толпе, поднял Benelli над головой.

— Все, кто меня слышит! Эвакуация начнётся через десять минут! Тяжелораненых вынесут первыми! Остальные — выстраивайтесь в очередь, спокойно, без паники! Кто будет давить, кто полезет без очереди — останется здесь с гулями! Всё понятно⁈

Толпа загудела. Кто-то кричал на бенгали, кто-то плакал, дети выли. Но большинство отступили шаг назад, начали медленно строиться. Страх перед автоматами оказался сильнее страха перед гулями. Временно.

Жанна, на крыше здания напротив, доложила по рации, голос чёткий:

— Маркус, гули с востока. Группа, человек двадцать. Идут сюда, быстро. Три минуты до контакта, может меньше.

— Принял, — ответил немец. — Питер, Ян, разворачивайтесь на восток, готовьтесь! Коул, сколько смеси в огнемёте?

— На три струи, — откликнулся Коул. — Может, четыре, если экономить.