— За всем заказом? — изумляется он.

— За костюмом и одной рубашкой, — конкретизирую я.

— А, — брякает отчим, посмеиваясь. — Ну, это вполне осуществимо. В четыре руки. Скоро буду, солнце. Не волнуйся.

— Хорошо, — расслабленно выдыхаю я.

Спустя полчаса я начинаю поглядывать на часы. Еще через пять — вторично звоню отчиму, но на этот раз он не отвечает. И тогда я, почуяв неладное, хватаю пальто и выбегаю из ателье, даже не заперев его. Бегом припускаюсь в сторону дома и едва не налетаю на Бориса, как ошалелая, выскочив из-за угла.

Он стоит, уперевшись одной рукой в кирпичную кладку дома и склонив голову. Второй рукой держится за живот, кашляет и глухо стонет, не заметив меня.

— Папа! — выпаливаю я и наклоняюсь, чтобы увидеть его лицо.

— Все нормально, — поспешно отвечает он и немного приподнимает голову.

— Папа… — плаксиво мямлю я, увидев, в каком он состоянии.

Губа разбита и кровит, на скуле большая ссадина, бровь рассечена, а под левым глазом чернеет и наливается свинцом синяк. Судя по состоянию одежды и позе, он упал и его били еще и ногами.

— Папа, кто это сделал? — жалобно мямлю я.

— Я не видел, — морщится он. — Не мой день.

— Папочка…

— Не переживай. Похоже, кто-то сильно расстроился, что не нашел в квартире ничего ценного. И решил пошарить по карманам. — Он оттягивает порванное пальто, а я вешаю его руку себе на шею.

— Пойдем домой, вызовем полицию оттуда, — дрожащим от желания расплакаться голосом едва выговариваю я.

— Возвращайся в ателье, я сам, — сняв с меня руку, отвечает он.

— Но…

— Я не хочу, чтобы ты имела к этому хоть какое-то отношение. Поняла меня? Я все сделаю сам. И тебе придется, помочь не смогу. Одна рубашка, — с улыбкой фыркает он. — Плевое дело.

— Пап…

— Все, иди. Выскочила раздетая, в туфлях, простудишься еще. Если и тебя начнут таскать на допросы по двум делам, нам придется закрываться.

— Борис! — раздается за моей спиной встревоженный голос Майского. — Вот черт, — морщится он, увидев лицо друга поближе. — Нормально отделал.

— Ерунда, — отмахивается отчим, пытаясь выглядеть беспечно.

— Не ерунда, — бубню я себе под нос.

— Так, инвалид сюда. — Майский, как обычно, развивает кипучую деятельность, обхватив Бориса за торс. — Прекрасная леди — обратно за работу. Машину я подогнал, доедем до лекаря, а там видно будет.

— Иди, дочь, — поторапливает меня отчим. — И не волнуйся за меня, так, пара синяков. Я позвоню.

— Буду ждать, — плаксиво говорю я, чувствуя, как на глазах наворачиваются слезы.

Поспешно развернувшись, я быстрым шагом возвращаюсь в ателье. Закрываюсь и сползаю по двери, дав волю чувствам.

Так вот что он имел ввиду. Вот почему передумаю. Да, Бугров, доходчиво, ничего не скажешь. Проверять, на что еще способна твоя подлая душонка желания нет. Но от мысли, на что мне придется пойти, чтобы это прекратить, начинается мандраж.

Я не могу пойти в полицию: у меня нет ни единого доказательства, а за намек на прослушку ателье меня попросту засмеют.

Я не могу рассказать отчиму: за одно поползновение в мою сторону без моего на то желания в нем зародится желание закопать мерзавца. И хуже того, что он может сотворить только вероятность, что у него не получится.

Я не могу рассказать мужу. Тут еще проще — от этого не будет никакого толка, одна пустая нервотрепка.

Мерзавец не оставил мне выбора. О чем прекрасно знает.

Наплакавшись вдоволь, я умываюсь холодной водой, звоню мужу и сообщаю, что папу избили и я останусь ночевать у него. Выслушав вереницу ядовитых комментариев о том, что район исторического центра признан одним из самых неблагополучных в городе, я отключаюсь, подвязываю фартук и принимаюсь за работу.

Бугров поправляет манжеты, глядя на себя в зеркало. Запускает руку в волосы и разворачивается ко мне.

— Как? — очевидно, интересуется он моим мнением.

— Точно по фигуре, — безжизненном голосом отвечаю я.

Ночь без сна, короткая передышка на диване в главном зале, пробежка до папы, последние доработки, отпаривание. Вещи сидят на нем идеально. Но в этом прикиде он выглядит еще более устрашающе. Как будто за пять минут он из дворовой шпаны вырос до влиятельного криминального авторитета.

— Одевайся, — коротко приказывает он.

Я поднимаю на него молящий болезненный взгляд, но он успевает развернуться к зеркалу. А мне негде больше искать поддержки. Не у кого попросить помощи. На этот раз папа отделался только синяками и ссадинами, но откажи я этому чудовищу снова, он не остановится.

От недосыпа и голода кружится голова. Мои движения заторможенные, сил хватает только чтобы накинуть на плечи пальто и взять сумочку. А после, оказавшись на улице, закрыть ателье и сесть в его машину, дверцу которой он любезно распахивает.

Мы едем в ресторан, в котором я никогда не была. Садимся в отдельной комнате с романтичной обстановкой. Красная роза на моей половине небольшого круглого столика поверх посуды и приборов, тихая приятная музыка, свечи с танцующим пламенем, полумрак, какая-то еда, к которой я даже не притрагиваюсь, пялясь в одну точку на скатерти.

— Поешь, — говорит он.

— Я не голодна, — чуть слышно отвечаю я, не поднимая взгляда.

— Ты ничего не ела. И давно. — Я послушно беру в руки вилку, вспоминая заплывший глаз отчима. — Умница. Волнуешься?

— Волнуюсь? — апатично переспрашиваю я, подняв на него взгляд. Бугров пожимает плечами. — Нет, — отвечаю я. — Не волнуюсь.

Надо отметить, он ведет себя как настоящий джентльмен. Когда мы выходим, я даже ловлю пару завистливых взглядов от проходящих по улице женщин. И понимающий от администратора в отеле, от чьего цепкого взора не укрывается наличие обручального кольца только у одного из гостей. Сама я, должно быть, выгляжу смущенной с этой опущенной головой. Но безнадегой от меня должно разить за версту.

Разбитая. Подавленная. Безвольная. И все же, я нахожу в себе силы выдвинуть единственное требование.

Едва мы остаемся наедине в номере, он наклоняется, чтобы поцеловать меня.

— Один раз, — глухо произношу я, отвернувшись.

Он долго молчит, переваривая мою дерзость. Тяжело дышит мне в голову, но в итоге принимает условие сделки:

— Один.

Он больше не предпринимает попыток поцеловать меня в губы. А я никак не отвечаю на его ласки. Молча терплю, закрыв глаза и стиснув зубы, и думаю о том, как объясню отчиму свое появление среди ночи. Слова, которые ему скажу. Тон, которым я их произнесу. Взгляд, которым я буду смотреть на него. Наверное, я бы отрепетировала и дыхание, если бы не задерживала его, справляясь с вихрем эмоций. Но я переоценила возможности своей психики.

Уложив меня на кровать, он расстегивает пуговицы на рубашке, поставив рядом одно колено. Я смотрю в сторону, но боковым зрением все равно вижу его тело. И с лютой обидой думаю, что он очень хорош. Крепкий, статный, рельефный. И совсем не урод, хоть и чрезмерно брутальный, на мой вкус. Будь я свободна, начни он ухаживать, как полагается, я бы рано или поздно ответила взаимностью. Я могла бы ответить взаимностью. Я могла бы испытывать желание. А не животный ужас перед тем, что вот-вот случится.

И меня ломает. В какой-то момент из моих глаз брызгают неконтролируемые слезы. Я сдерживаю желание завыть, накрыв рот ладонью, и невольно напрягаюсь так, что делаю хуже только себе. Только больнее.

Только инвалид не заметил бы.

И когда все наконец заканчивается, я не выбираюсь из ада, а проваливаюсь только глубже. Пока я одеваюсь, из-за спешки прищемив кожу молнией платья, он застегивает ширинку брюк, которые так и не потрудился снять, достает из внутреннего кармана валяющегося на полу пиджака пачку купюр и небрежно бросает их рядом с моей сумочкой.

Не притронувшись к деньгам, я заталкиваю ноги в туфли и почти выбегаю из номера. А на улице, открыв приложение такси, прихожу к выводу, что будить отчима нет никакого смысла. Я не смогу жить с Ильей, зная, что сделала. Не смогу смотреть ему в глаза, не смогу хранить в секрете свое предательство. Нет смысла оттягивать неизбежное. Мотивы тут не важны: я изменила ему, и это незыблемый факт. И он понимает все по одному моему виду.