— Я перегнул, — с круглыми глазами произносит он. — Признаю. Перегнул.

— Верни телефон.

— Нет. Сначала мы поговорим.

— Использовал не весь свой словарный запас? Можешь продолжать унижать меня и после отправки заявления. Я поживу тут столько, сколько тебе понадобится, чтобы выговориться.

— Тебе совсем наплевать, да? — с ноткой обиды спрашивает он. — Или, может, ты сделала это специально? Я мешал тебе расти и развиваться, и ты решила избавиться от меня?

— Нет, — морщусь я.

— Я хочу тебя простить, — заявляет он. — Хочу, Даш. Я хочу вернуть нашу семью и готов работать над этим. Но и ты должна постараться. А ты только отталкиваешь меня!

— Ты не понимаешь? Мы сведем друг друга с ума. Не будет спокойной жизни. Уже не будет счастливо.

— Почему хотя бы не попробовать! Черт, Даша! Зачем ты так с нами⁈ Я люблю тебя! Даже после того, что ты сделала! Как ты можешь быть такой бессердечной сукой? Когда ты такой стала? Что тебя изменило? Нет, я не понимаю. Не понимаю!

Он расхаживает по комнате, взяв в заложники мой телефон. То замолкает, то начинает говорить вновь. Об одном и том же, по кругу, бесконечно. Изводя и себя, и меня. Выпиливая остатки нервной системы. То воскрешая внутри себя надежду, то растаптывая ее оскорблениями.

А я ничего уже не хочу. Тишины, разве что. Спокойствия. Возможности полечить себя. И когда после длительной паузы он вновь заводит ту же шарманку, я поднимаюсь и иду к шкафу. Достаю немного вещей, заталкивая в небольшую спортивную сумку.

— Ты серьезно? Серьезно⁈ Вот так просто соберешься и уйдешь? Сейчас?

— Я больше не могу, — бормочу я, отрицательно покачивая головой. — Не могу, прости.

— Да и проваливай! Пошла вон! И не возвращайся! — яростно орет он и швыряет мой телефон в стену.

От раздавшегося треска я морщусь. Поднимаю остатки, из которых надеюсь извлечь хотя бы сим-карту, обуваюсь, беру пальто и выхожу на лестничную клетку.

Вовлекать отчима в свои личные разборки, однако, желания не возникает. Не хочу, чтобы он переживал попусту, пусть хоть эту ночь поспит в беспечном неведении. Так что, вновь потратившись на такси, я медленно брожу по историческому центру, пока не нахожу салон сотовой связи. Покупаю простенький смартфон, вставляю свою сим-карту, с помощью менеджера переношу все данные, а затем, устроившись в кафе поблизости, все же отправляю заявление на развод.

В районе десяти, под закрытие заведения, я иду к ателье. Как воришка заглядываю в окна и дожидаюсь, когда отчим пойдет домой. После чего, из-за угла проводив его взглядом в спину, иду ночевать в ателье.

Но сон не идет. Промаявшись с час, я поднимаюсь с диванчика в главном зале и иду в мастерскую. Разглаживаю ладонями лежащие на столе готовые лекалы для рубашки и принимаюсь за работу.

Утром, так и не сомкнув глаз, собираюсь в клинику и уезжаю до того, как появляется отчим. Сдаю анализы и возвращаюсь, задремав в такси на обратном пути. Когда прохожу, застаю отчима за увлекательным занятием — беготней по кругу. Конечно, он не мог не заметить, что я похозяйничала, пошив за ночь рубашку.

— Дочь, что случилось? — встревоженно спрашивает он.

— Я подала на развод.

— Он тебя недостоин, — высокомерно произносит он и обнимает меня.

— Ты выглядишь, как алкаш, подравшийся за бутылку, — фыркаю я.

— А ты — как тот, кто ее по итогу выпил, — не остается он в долгу. Сует руку в карман и достает из нее новый комплект ключей. — Твои. Иди домой. Поспи. Еле ноги переставляешь.

Я забираю ключи, не став уточнять реальную причину. В самом деле иду домой и ложусь на диване в одежде, а вечером, наспех перекусив по пути, возвращаюсь в ателье и приступаю к пошиву последней рубашки из заказа Бугрова. Но это — не единственная нить от прошлого к будущему, которую следует разрезать.

— Пап, дай денег, — брякаю я, не поднимая глаз от стола.

— На что? — равнодушно спрашивает он.

— Хочу выкупить у Ильи его долю квартиры.

— Разумно. Продажа может занять больше времени, чем развод.

— Как продам, сразу верну!

— Ничего глупее в жизни не слышал, — презрительно кривится он, а я едва уловимо улыбаюсь. — Заедем утром в банк.

— А заказывать не надо?

— Управляющий — наш постоянный клиент. Если захочешь поговорить… — туманно добавляет он.

— Нет, пап, — тихо отвечаю я. — Не сейчас.

Вскоре я получила урок, который следовало бы запомнить на всю жизнь — никогда не откладывай важные разговоры с близкими людьми. Но теперь эта информация мне ни к чему: я потеряла последнего.

… настоящее время

Отчетливо я помню всего три момента. Как мое плечо сочувственно сжала ладонь мэра, как я зачерпнула пригоршню могильной земли и швырнула ее в рожу Бугрова, посмевшего заявиться на похороны, и как столкнула будущего бывшего мужа в подготовленную для гроба яму.

А вообще, было, не побоюсь этого слова, претенциозно. Прощание стараниями Майского скорее тянуло на светский раут, а все присутствующие мужчины выбрали не черные наряды, а пошитые в нашем ателье, отдав таким образом дань уважения. Я не проронила ни слезинки, но это лишь потому, что за неделю, что мне не отдавали тело, выплакала все. На деле, я была очень тронута и ушла первой, чтобы невольно не начать презирать того, кто осмелился бы сделать это до меня. То есть, около часа назад, который я потратила на то, чтобы, едва переставляя ноги, добраться до квартиры, собрать пакет со средствами для уборки и дойти до ателье.

Печать с двери сняли только вчера. И, занятая организацией похорон, я не успела привести все в порядок. Перед выходом пообещала Майскому, что не буду заниматься этим сама, что пойду домой, посплю, а завтра утром мы придем сюда вместе, вызовем специальную службу, но… не могу я домой. Не могу больше сидеть без дела, слоняться по квартире тенью и бесконечно плакать. Я должна занять руки чем-то полезным, иначе сойду с ума от одиночества и скорби.

Я распахиваю дверь и с порога чувствую неприятный затхлый запах, от которого начинает мутить. Отвернувшись к улице, я глубоко вдыхаю и на время задерживаю дыхание. Затем, вдохнув еще раз, оставляю дверь нараспашку и быстро прохожу, следуя мимо высохшей лужи крови к окнам. Открыв все, я снова делаю вдох и почти бегом устремляюсь сначала в подсобное помещение, а затем в мастерскую, впуская свежий воздух и там. Ставлю сумочку и пакет на стол и выжидаю минут пятнадцать, прежде чем возвращаюсь в главный зал и застаю у места преступления убийцу.

Бугров поворачивает голову, услышав шаги, а я пячусь назад.

— Я пришел поговорить, — сообщает он, а я разворачиваюсь и бегу в мастерскую. Успеваю достать из сумочки свой телефон, но он обхватывает меня со спины, зажав в кольцо вместе с руками. — Только поговорить, — заверяет он.

— Пусти, — всхлипываю я, бесполезно трепыхаясь в его руках.

— Я не убивал твоего отца. Не убивал. Зачем мне это?

— Пусти! — повторяю я нервно, делая частые мелкие вдохи.

— Мне это ни к чему. Просто подумай, — наговаривает он мне в макушку, прожигая дыру в голове своим горячим дыханием.

— Да я даже дышать рядом с тобой не могу, — с надрывом шепчу я, перестав оказывать сопротивление.

Бугров мгновенно разжимает руки, а я, судорожно вдохнув, медленно оседаю на пол, держась рукой за край стола. Сажусь, подтянув колени к животу и утыкаюсь лицом в свои ноги.

— Уйди, — спустя время тихо произношу я.

— Нет.

— Пошел вон! — ору я, сорвавшись на хрип. Подскакиваю, получив ударную дозу адреналина и кричу уже глядя ему в глаза и указывая пальцем на дверь: — Пошел! Вон!

— Нет, — спокойно повторяет он.

— Я вызываю полицию, — предупреждаю я, поднимая руку с телефоном.

— Я приду снова. И еще. И еще. Я буду ходить до тех пор, пока ты не выслушаешь меня. Пока до тебя не дойдет, что я этого не делал.

— Святой, да? — ехидно уточняю я.