— Не говори этого, — просит Илья, с болью глядя на меня. — Нет. Я не поверю. Ты не могла. Ты… какая же ты дрянь, Даша!

Как много в ту ночь было сказано им. Лишнего и оскорбительного. И мне чудовищно хотелось оправдаться, рассказать ему все, отбелить свою совесть и молить о прощении, но я лишь позволила ему выговориться. Пора посмотреть правде в глаза — одно то, что я пошла на это говорит о многом. У нас не было будущего еще до моего предательства.

Утром я просыпаюсь от раздраженного фырканья Ильи рядом, разочарования которого хватило только на второе одеяло, но не холодный жесткий пол на кухне.

— Теперь можно и не спешить на работу, да? — ядовито комментирует он мое пребывание в постели после семи утра. — Конечно, зачем? Любовник проспонсирует.

Я не отвечаю на его выпад, и он раздраженно отбрасывает одеяло и уходит в ванну. Возвращается через минут сорок, не меньше, с узким полотенцем на бедрах, которое придерживает одной рукой, и от вида полуобнаженного мужского тела я невольно сдвигаю ноги, ложась по струнке. И чувствую, что поход к врачу не будет лишним.

Илья сдергивает со своих бедер мокрое полотенце, комкает его и отшвыривает к окну, задевая штору и сбивая стоящий на подоконнике горшок с цветком. Досадливо морщится, косится на меня и начинает одеваться.

— Сам уберу! — зачем-то сообщает он. — У меня, в отличии от тебя, рабочий день по графику! Так ничего и не скажешь⁈ — рявкает он, нацепив брюки. — Я не услышу даже извинений?

— Прости, — шепчу я.

— Прости⁈ — орет он. — Прости⁈ Это все, на что ты способна? Сказала прости, и я должен простить? А «я больше так не буду» я дождусь? Или на такую роскошь можно не рассчитывать? Ты будешь просто говорить «прости» каждый раз, когда решишь ублажить очередного клиента за чаевые?

— Мне искренне жаль, что я причинила тебе такую боль, — глухо отвечаю я, не в состоянии говорить обычным голосом. — И не жду, что ты простишь меня.

— О как, — усмехается он, сунув руки в карманы. — Что я слышу. Намек на развод?

— Ты считаешь, что повода нет?

— Я считаю, что решать буду я! Я, поняла меня⁈ Только я могу решить, прощать мне тебя или нет! Не ты!

Я мученически прикрываю глаза и тихо выдыхаю, а он, судя по шороху, продолжает сборы. Потом, не позавтракав, уходит, громко хлопнув входной дверью.

Я лежу пнем еще около получаса, пока не звонит отчим.

— Алло, — чуть слышно отвечаю я.

— Ты еще спишь? — изумляется Борис.

— Я… не совсем, — увиливаю я. — Неважно себя чувствую. Не могу встать, пап.

— Все-таки простыла, — огорчается он.

— Ты вышел на работу? — доходит до меня.

— Конечно, вышел, я же сказал, что ничего серьезного. Глаз немного заплыл, не критично. Температура есть?

— Не мерила.

— Померяй и напиши. А еще лучше — вызови врача на дом.

Я не делаю ничего. Но встать все равно приходится — спустя час на пороге внезапно появляется курьер с едой из ресторана Майского и прекрасным разноцветным букетом от отчима для поднятия боевого духа. Но мой дух там же, где и достоинство, нравственность, мораль, настроение и хорошее самочувствие. В выгребной яме.

Обнявшись с букетом, я начинаю плакать. И эту прорвавшуюся плотину еще долго не удается перекрыть. Я снова проваливаюсь в сон и только ближе к обеду звоню в клинику и записываюсь на прием к врачу, на счастье, выезжая раньше, чем успевает вернуться Илья.

Перед кабинетом врача я дико нервничаю, а когда прохожу, стараюсь выглядеть как обычно, но Зинаида Валентиновна, у которой я наблюдаюсь не первый год, едва взглянув на меня, сдвигает брови и, кивнув на стул рядом до своим столом, тяжело вздыхает:

— Рассказывай.

— Да чего рассказывать, — беспечно посмеиваюсь я. — Все нормально. Только… в общем… мне так неловко, простите.

— Я не собираюсь осуждать, это не моя работа. — Она иронично поднимает глаза к потолку и тепло улыбается мне.

— Мы с мужем немного перестарались и… у меня там все болит. Щиплет и немного кровит.

— Давай глянем, — с той же улыбкой произносит она. — Иди готовься.

Я раздеваюсь и устраиваюсь в кресле, до последнего не закидывая ноги на подставки. А когда делаю это, по одному ее взгляду понимаю, что черта с два она верит в мою байку.

— Даша, — говорит она строго, не снимая медицинской маски.

— Просто… выпишите мне что-нибудь, — мямлю я и отворачиваюсь от ее взгляда. — И все.

— Даша, — повторяет она строже.

— Мне долго так сидеть? Вы закончили осмотр?

— Я еще даже не приступила, — ворчит Зинаида Валентиновна. — Позволишь? — деликатно уточняет она.

— Угу, — мямлю я, глядя в сторону.

— Я возьму мазки. Хорошо?

— Хорошо.

— Он предохранялся? — ненавязчиво интересуется она, а меня бросает в жар. — Даша. Он предохранялся? — мягко переспрашивает она, а я плотно смыкаю губы и начинаю вздрагивать, сдерживая позывы разрыдаться. — Солнышко, — вздыхает врач.

— Я не знаю, — с трудом выговариваю я и все-таки начинаю плакать.

Я в самом деле не знаю. Я не смотрела и старалась не видеть и не замечать ничего. Хоть в чем-то преуспела.

— Все будет хорошо. Одевайся, я сформирую направление на анализы. Когда это случилось? — уточняет она, когда я вновь пристраиваюсь на край стула рядом с ее столом.

— Шестнадцать часов назад, — подсчитав, отвечаю я. — И я не стану пить таблетку.

Я успела подумать об этом, пока одевалась. И, зная себя, не буду даже рассматривать вероятность. Это то, с чем жить я не смогу. В отличии от малыша, каким бы образом он не был зачат. Да и… это же не точно. Я не смотрела. А он должен был предусмотреть. Он же не идиот, в конце концов.

— Это твое право, — соглашается она, кивнув. — А еще, у тебя есть право обратиться за помощью.

— Я же сказала, — вяло начинаю я, но она перебивает:

— Я не имею в виду полицию. Хотя, и ее тоже. Я говорю о службах, где могут оказать психологическую помощь. Где тебя выслушают и поддержат, что бы ты не решила. Необязательно проходить через это в одиночку, хорошо?

— Хорошо.

— Отсканируй вот этот куар-код перед выходом. — Она постукивает пальцем по стеклу на своем столе, под которым лежат бумажки с информацией на все случаи жизни. — Вот назначение и направление на анализы. Придешь ко мне через три дня.

— Это обязательно?

— Да, обязательно. Мой номер ты знаешь. Можешь писать и звонить мне. В том числе, если не будет записи через регистратуру. Я жду тебя через три дня.

— Хорошо, — выдавив из себя улыбку, я поднимаюсь. Покорно достаю телефон и сканирую куар-код. А когда выхожу, слышу ее шепот:

— Бедная девочка…

Когда я возвращаюсь домой и вижу в прихожей ботинки мужа, хочется выскочить обратно на площадку. Но начатый утром разговор нужно закончить, и, судя по настроению Ильи, он будет долгим, мучительным и непродуктивным.

— Явилась! — язвит он с кухни, после чего выходит. Вразвалку, держа в руке мой букет. — Это мне? — ядовито ухмыляется он. Подносит цветы к лицу и нюхает их. — Они прекрасны. Спасибо, любимая. Что молчишь? Не мне? Просто если не мне, — обычным голосом говорит он, а потом рявкает в голос, отшвыривая букет: — То ты ахренела в край!

— Эти цветы прислал папа! — восклицаю я. — Я сказала ему, что заболела, и он прислал с курьером еду и букет!

— Отчим, — поправляет меня Илья. Его глаза полны злобы и презрения, а изо рта вырывается самое мерзкое из возможного. — Он тебе не родной. И вы так привязаны друг к другу… с ним, да? Ты трахаешься с ним? Отвечай!

Отвечаю. Такой яростной пощечиной, что на несколько секунд отнимается рука.

— Это — конец, — холодно произношу я и ухожу в комнату прямо в пальто, только обувь скидываю.

Я сажусь с телефоном на кровать, захожу на портал государственных услуг и начинаю заполнять заявление на расторжение брака. Но Илья вбегает вслед за мной и выдергивает телефон из моих рук. Мельком смотрит на экран и прячет руку за спину, вторую выставив в мою сторону.