— Отбрось свое эго, ковбой. Это не было нападением на твою мужественность. Это была правда, полученная благодаря многолетнему опыту, заработанному тяжелым трудом. Если ты хоть немного серьезно настроен сблизиться с ним, тебе придется действовать хирургически точно, методично, без капли чувств, которые могут помешать тебе. И даже в этом случае у тебя, скорее всего, ничего не выйдет.

Неужели эта женщина понятия не имеет, что может сокрушить меня своими словами?

— Ну и дела, спасибо за вотум доверия, — огрызаюсь я.

Мариана раздраженно качает головой.

— Мы говорим не об уличном бандите. Винсент Морено – психопат с гиперактивной паранойей и гениальным IQ. Он неприлично богат, невероятно влиятелен и имеет обширные связи. Все, кто хоть что-то значит в криминальном мире, в долгу перед ним. Он бог среди королей-ублюдков.

Ее голос становится мягче.

— И я принадлежу ему.

— Ненадолго! — рычу я.

Она снова качает головой.

— Ты не понимаешь, о чем я говорю.

— Тогда объясни, блядь, понятнее!

После напряженной паузы Мариана говорит: — Правило номер один: еще раз заговоришь со мной в таком тоне, и ты лишишься ценной части тела. И я не сделаю это безболезненно. Правило номер два: я любимица Капо. Я могу попасть туда, куда тебе никогда не проникнуть. Каким бы ни был твой план, как добраться до него, он должен включать меня.

Весь этот разговор зашел на неожиданную и крайне нежелательную территорию. Я смотрю на Мариану, и моя кровь бурлит в жилах, как в котле с ядовитым зельем ведьмы. Тихо, с расстановкой я говорю: — Об этом не может быть и речи.

Она берет себя в руки, делает глубокий вдох и выпрямляется на стуле, затем откидывается назад и скрещивает руки на груди.

— Прекрасно. Давай послушаем твой план.

Это звучит как вызов, как будто она уже решила, что всё, что я собираюсь сказать, потерпит полный провал, так что, конечно, я злюсь ещё больше, хотя она только что велела мне отвалить.

— Мой план, — кричу я, — дать ему понять, что у меня есть бриллиант Хоупа, и если тот ему нужен, ему придется встретиться со мной, а когда он это сделает, ворвутся агенты ФБР и надерут ему задницу, а потом его отправят долго отмокать в камере сенсорной депривации, прежде чем его допросит кучка агентов, которым нравится издеваться над парнями так же сильно, как ему нравится продавать маленьких девочек в сексуальное рабство!

Моя лихорадочная тирада встречает гробовое, ледяное молчание, нарушаемое лишь глухим тиканьем часов на стене. Затем голосом, которым палач мог бы позвать свою следующую жертву на виселицу, Мариана говорит: — Повтори еще раз про бриллиант. Про ту часть, где ты сказал, что он у тебя?

Мы смотрим друг на друга с неприкрытой враждебностью, как пистольеро²³ в мексиканском противостоянии. Мне кажется, что вена на моем виске вот-вот лопнет от напряжения.

— Ага, — говорю я хрипло. — Он у меня. Настоящий, — говоря я язвительно и саркастично, потому что меня задела ее реакция – я ожидал благодарности, а получил высокомерие, – я добавляю: — Сюрприз.

Ее челюсти двигаются, как будто она жует что-то, что очень, очень трудно проглотить. Возможно, седельную кожу. И я никогда не видел, чтобы пара карих глаз светилась так чертовски ярко, как будто они подсвечены изнутри адским пламенем.

Прекрасно контролируя себя, ледяным голосом Мариана говорит: — И как, могу я спросить, это произошло?

Будь я поумнее, я бы сейчас по-настоящему занервничал, но я, очевидно, не настолько сообразителен, потому что становлюсь всё злее и злее.

— Это произошло, — насмешливо повторяю я, — когда я спросил у знакомого, которому он принадлежит, можно ли одолжить его, чтобы поймать одну змею.

Она делает то, что напоминает мультяшный чайник прямо перед тем, как он взорвется. Вся эта тряска и грохот, болты вылетают, как попкорн, пар вырывается наружу, звуки, похожие на свистки поезда, и скрежет раскалывающегося металла в воздухе… Да, это то, что начинает делать моя девочка, только это намного интенсивнее.

— Я планировала эту работу целую неделю, — говорит она, вставая со стула. Ее голос дрожит, а глаза горят. — Я семь дней жила в дерьмовом, кишащем тараканами номере мотеля, по двадцать часов в день занималась исследованиями и логистикой, слушала, как торчат наркоманы, проститутки завывают, имитируя оргазм, а бездомные дерутся из-за окурков, найденных на улице. Я продумывала каждую деталь, мне снились кошмары о том, что будет, если я потерплю неудачу, я рисковала жизнью, проникая в тот музей.

Ее голос поднимается до крика, который своими оглушительными вибрациями может нарушить траекторию полета.

— И всё это время бриллиант был у тебя?

Мариана делает шаг ко мне.

Я сотни раз смотрел смерти в глаза самыми разными способами, но от ее взгляда я отступаю на шаг.

— В свою защиту, — умиротворяюще говорю я, поднимая руки, — в то время мы не разговаривали. Ты снова бросила меня, помнишь? Простыни из окна? Акт исчезновения? Тебе это ничего не напоминает?

— О, я точно слышу звон колоколов, ковбой, и они звонят по тебе.

Я понимаю, что это какая-то отсылка к смерти из романа Хемингуэя, но не могу вспомнить конкретно, из какого именно²⁴. Не то чтобы это имело значение, потому что она продвигается вперед, как штурмовой танк, и мне вот-вот надерут задницу. Помимо всего прочего.

— Милая, а теперь успокойся…

— Слишком поздно. Этот корабль уплыл. Теперь мы отправляемся в приятное долгое путешествие на пароходе «Стерва».

Мой смех звучит нервно.

— Господи. А я-то думал, что я темпераментный.

— О, умно. Оскорбления и сарказм – отличный выбор прямо сейчас. Просто продолжай копать себе яму, ковбой. — Мариана медленно кивает, ее глаза вращаются в режиме серийного убийцы. — Потому что я собираюсь столкнуть тебя с краю и похоронить в ней.

Она всё еще продвигается вперед, я всё еще отступаю и начинаю потеть.

Я понятия не имел, что женщина ростом пять с половиной футов может быть такой устрашающей.

Может быть, у нее вот-вот начнутся месячные?

Опасаясь за свою жизнь, мои яички недвусмысленно кричат мне, что я не должен произносить это вслух. Вместо этого я начинаю придумывать оправдания, как нервный смотритель зоопарка бросает сырое мясо в ров с аллигаторами, надеясь успокоить их щелкающие, жадные челюсти.

— Я же не мог ворваться в этот захудалый мотель и помешать твоим планам! «Тук-тук, кто там, это твой парень, от которого ты постоянно сбегаешь! Эй, смотри, блестящий предмет, тебе всё-таки не придется идти в музей!»

— Это именно то, что ты мог бы сделать! — горячо парирует она, из ее ушей валит пар.

— Ты сбежала от меня!

— А ты пересек океан, чтобы найти меня!

— Тебе нужно было время, чтобы соскучиться по мне!

Она отшатывается с выражением шока и ужаса на лице, как будто я только что сунул ей под нос большой гниющий крысиный трупик.

— Что?

По крайней мере, она перестала наступать.

В своей лучшей манере мачо, которого не пугает его женщина, я скрещиваю руки на груди, расставляю ноги и смотрю на нее сверху вниз.

— Ты слышала меня, — говорю я, затем раздраженно выдыхаю, жалея, что говорю как чья-то пожилая, чопорная тетушка.

Мариана слегка наклоняет голову.

— Ты хотел, чтобы я скучала по тебе?

Я прищуриваюсь от ее подозрительно рационального тона.

— Ну… да.

— Почему?

Теперь жар, ползущий вверх по моей шее, – это смущение. Пытаясь сохранить хоть каплю мужского достоинства, я натянуто говорю: — Я не был уверен в том, какие чувства ты ко мне испытываешь.

Когда она просто стоит и смотрит на меня в ошеломленном молчании, я понимаю, что кот уже вылез из мешка, так что я могу пойти ва-банк.

— Так ты скучала?

— Я не знаю, — говорит она задумчиво. — Так ли это называется, когда ты думаешь о ком-то каждую секунду каждого дня, видишь его во сне каждую ночь и точно знаешь, что никогда не испытаешь ничего столь же прекрасного, как те чувства, которые он у тебя вызывал? Когда тебе больно от того, что всё закончилось, но ты всё равно чувствуешь себя счастливой от того, что испытала это.