К полудню мы выбили противника с основных позиций. Наши потери составили тридцать семь человек убитыми и около сотни ранеными — для такого боя цифры более чем приемлемые. Но когда я прошел по захваченным окопам, то увидел нечто, чего не ожидал.

В блиндаже штаба роты легионеры нашли ящик с письмами. Письмами на чешском, словацком, венгерском. Те самые солдаты, против которых они сегодня сражались, писали домой почти те же слова, что и они сами. Тоска по дому, надежда на скорый мир, ненависть к войне.

Я застал Ярослава сидящим на бруствере. В руках он держал фотографию — молодой парень в австрийской форме обнимал девушку. «Мой друг из Праги, — сказал он, не поднимая глаз. — Мы вместе учились. Он писал, что его перебросили в Италию…»

Вечером, когда пришло подкрепление и можно было отвести легионеров в тыл, никто не праздновал победу. Они сидели у костров, чистили оружие и молчали. Сегодня они прошли настоящее посвящение — убили своих. Не в переносном смысле, а в самом прямом. И теперь им предстояло жить с этим знанием.

Я стоял у командного шатра и смотрел на их силуэты. Они больше не были добровольцами. Они стали солдатами. А солдаты, в отличие от романтиков, знают страшную правду — свобода стоит дорого. Очень дорого. И зачастую платить приходится не своей кровью.

Первое сражение было не столь грандиозным, как этого можно было бы ожидать, но трофеи позволили снарядить ещё больше бойцов, многие из которых появились вместе со свежей партией пленных с других участков протяжённого фронта — Александр Александрович выполнял свою часть плана просто на «отлично». Каждый боец среди легионеров был не просто числом в записях, а новым доказательством того, что идея с коллаборационистами работает. Их глаза, ещё вчера полные отчаяния, теперь горели решимостью. Они знали, что сражаются не просто за чужую войну, а за свою свободу.

Плотный туман стелился над нашим лагерем, покрывая шатры и орудия. Я стоял на самом краю импровизированного плаца и наблюдал за своими легионерами. Чехи, словаки, венгры, трансильванцы — все они молча готовились к будущей атаке. Кто-то деловито чистил винтовку за винтовкой, другие, сумев где-то раздобыть патронный станок, снаряжали патроны из захваченных запасов. Вдалеке слышался характерный хруст «мясорубки» — станка для снаряжения пулемётных лент. Раньше сей звук раздражал, а теперь задавал ритм для подготовки к бою.

Теперь они не напоминали тех жалких пленных, что стояли передо мной неровными рядами месяц назад. Теперь это было полноценное воинство, собранное, снаряжённое и обученное. Ныне в их глазах читалась жестокая точность, холодная решимость и запал готовности сражаться. Легионеры знали, что им вновь придётся пойти в бой и даже заставили меня воспользоваться не самой стандартной тактикой — обстрелять позицию австрийских войск снарядами, начинёнными листовками с призывами дезертировать и перейти на сторону легионов. Эти листовки, написанные на десятке придунайских языков, были не простой пропагандой без какой-либо почвы — это было обещание жизни, свободы и даже братства.

Рядом со мной сидел Семён, разливающий кипяток по небольшим чашкам, но пить этот ароматный напиток не хотелось. Вместо чаепития я развернул длинную карту на венгерском языке, прижав её углы стеклянными стаканами. На карте был нарисован город Унгвар, куда более известный моим современникам как Ужгород. В эти времена это был далеко не самый большой город, но всё равно он оставался крайне важным стратегическим узлом, необходимым для ведения дальнейшей войны. Здесь сходились две дороги, ведущие вглубь остальных земель государства Габсбургов. Если мы его возьмём, то сможем отрезать сразу несколько австрийских дивизий от снабжения, и без того скудного в здешних условиях. Город был ключом, который мог открыть нам путь к сердцу империи. Габсбургские войска уже сейчас держались на ладан, а если получится растянуть их «локоть снабжения», то всё будет значительно легче и войскам русского царя получится войти в Трансильванию без тяжёлых кровопролитных боёв.

Ко мне подошёл капитан Жданов. Его пустой рукав был закреплён ремнём. Он молча ткнул пальцем целой руки в точку на карте, где двумя линиями был нарисован мост через реку Уж, отделяющую нас сейчас от прорыва на австрийские позиции.

— Здесь их главная оборона. Едва ли не единственная преграда и возможность пройти через реку. Его нужно взять, но будет сложно — пулемёты, проволока в десяток рядов, миномётная позиция нацелена на мост. Если пойдём в лоб, то просто положим весь легион. Нужно думать, как поступить иначе.

Я кивнул. Небольшие потери мне ещё могли позволить, но вот класть легионеров зазря нельзя. Если я положу войска прямо здесь и сейчас, то от их символичности не останется и следа. Всё же, они стали первыми, кто перешёл на другую сторону войны, кто поднял оружие против Габсбургов. Их успех или провал бы значительно повлиял на настроения на фронте. От этого боя во многом зависело, будут ли другие пленные воевать за нас или предпочтут гнить в лагерях, не жалея идти в самоубийственные атаки. Мы не могли позволить себе проиграть — слишком многое стояло на кону.

— Значит, надо как-то иначе.

Жданов усмехнулся, доставая из-за пазухи потрёпанный листок:

— Разведка доложила, что в полночь у них на берегах смена караула. Десять минут суматохи. Если сможем подойти тогда, то до окопов на том берегу сможем добраться без выстрелов.

Я посмотрел на часы. До полуночи оставалось не больше трёх часов. Слишком мало времени для того, чтобы организовать полноценную операцию для крупномасштабного наступления, но есть возможность, а значит надо попробовать. Иногда именно такие моменты решают исход войны — не грандиозные битвы, а тихие, почти незаметные операции, проведённые в темноте.

— Собирай командиров, Жданов. Будем решать, как поступить.

Через десять минут передо мной стояли трое: старый чешский капрал, словацкий лейтенант с шрамом через лицо и хорват, которого все звали просто «Гроза». Они слушали молча, лишь изредка переглядываясь.

— Австрийцы ждут атаки с востока. Мы ударим с севера, через болото, — объявил я наскоро придуманный план.

Гроза хмыкнул:

— Да там же трясина. Я туда группу посылал пару дней назад — двоих засосало прямо там. Полноценный отряд не пройдёт.

— Значит, двинемся по гати. Разведчики смогли найти старую дорогу. Разрушена, но всё ещё проходима.

Чех кивнул, шевельнув седыми усами:

— А дальше?

— Дальше будет тишина. Ни криков, ни выстрелов. Орудовать будем лишь ножами и штыками. Перехватим пулемётные гнёзда на той стороне, но делать всё нужно бесшумно. Если тревогу поднимут, то люди туда мгновенно сбегутся. Нам это не нужно, так что если стрельбу начнут, то рвём когти.

Офицеры переглянулись. Предложенный мною план практически не подходил под понятие плана, больше схожий с глупой авантюрой с высочайшей группой риска. Если австрияки обнаружат их до того, как легионеры доберутся до пулемётных гнёзд, то весь отряд мгновенно положат.

— Выбор имеется? — спросил словак.

— Нет, но город нужно обязательно взять. Если мы нашли тот проход, то его обнаружат сами австрияки.

— Значит, будем действовать. Штыками и кинжалами…

Старшие офицеры разошлись. Многие из них пошли писать письма. Эти письма, скорее всего, никогда не дойдут до адресатов. Но солдаты писали их всё равно — словно пытались зацепиться за что-то настоящее, старое, родное, перед тем как шагнуть в кровавый хаос.

Ко мне подошёл Ярослав, тот самый чех, что в первом бою дрожал над раненым венгром. Теперь его лицо было каменным.

— Ваше сиятельство… Если не вернусь — передайте это.

Он протянул конверт. На нём было написано что-то по-чешски.

— Кому?

— Сестре. В Праге.

Я сунул конверт во внутренний карман шинели: