Алиса подошла сзади. Не как фиктивная жена. Не как фигура в чужой игре.

Как человек. Просто — человек.

Её руки легли ему на плечи. Подбородок — в макушку.

— Его найдут, — сказала она тихо. — И уничтожат. Даже ребёнка.

Марко не ответил. Только всхлипнул. Глухо.

— Мы можем спрятать его. Забрать. Сказать, что это наш ребёнок. Что я родила. Что ты…

Он резко поднял голову. В глазах — боль, недоверие, страх.

— Ты… серьёзно?

— Я знаю, как это звучит. Но это сработает. Никто не будет копать под новорожденного, если он в объятиях матери и с фамилией Россо.

— Ради него? — прошептал он. — Или ради меня?

Алиса не колебалась.

— Ради него. А ради тебя… — она улыбнулась печально, — …я уже многое сделала. Это просто ещё один шаг.

Он притянул её к себе. С такой силой, что воздух вышибло из лёгких. Лицо спрятал в её шее. И плакал.

Настоящие слёзы. Без маски. Без права быть сильным.

Через две недели они покидали виллу.

Алиса — с подложным животом, мягкой улыбкой, что казалась настоящей.

Марко — с пустым взглядом и детской замаскированной переноской.

Внутри — маленький Дёма. Голубое одеяльце, слабое посапывание, крошечный кулак у щеки.

Они уезжали не вдвоём. Уже втроём.

Солгали всему миру.

Чтобы спасти одну жизнь.

Первый месяц их «семейной жизни» оказался адом, замаскированным под идиллию.

Не из-за бессонных ночей — хотя Дёма орал так, что чайки на скалах взлетали в панике. Не из-за неумелых рук Алисы — хотя следы детской смеси теперь украшали не только её одежду, но и потолок кухни. Спасибо Нине, что она была рядом и во всём помогала.

А из-за того, что каждый день был спектаклем.

И публика — не прощала фальши.

Здесь за фальшь убивают.

— Синьора, когда рожать-то ждать? — допытывалась соседка, склонившись над пустой коляской с приторным интересом и разглядывая ненастоящий, но очень натурльный живот.

— Через неделю, — отвечала Алиса, чувствуя, как под платьем сползает подушка-протез и по спине стекает холодный пот.

Марко в такие моменты превращался в статую. Ни тени эмоции. Только пальцы, сжимающие ручку коляски до белизны костяшек, выдавали, что внутри — буря.

Его застывшая улыбка была такой ледяной, что даже уличные кошки прятались под машины.

Их дом — чужой, арендованный под поддельными именами — висел на краю скалы, как гнездо стервятника.

По утрам Алиса выходила на террасу, которая была скрытаот чужих глаз: в одной руке — чашка кофе, в другой — Дёма, маленький тёплый комочек, перевернувший их мир.

Марко исчезал на рассвете. Возвращался к закату. Иногда — с запахом пороха на рубашке. Иногда — с новыми шрамами, которые она находила, когда он переодевался, а она стирала его окровавленную одежду.

Вопросы висели в воздухе, но оставались невысказанными.

Ответы она читала в его глазах — тёмных, как сицилийская ночь без звёзд.

Однажды ночью, когда Дёма, наконец, уснул, прикусив её палец беззубыми дёснами, Алиса прошептала в темноту:

— Он настоящий. А я — фальшивка. Просто девочка с подушкой под платьем…

— Врёшь слишком убедительно, — раздался голос из прихожей.

Марко стоял в дверях. Мокрый от дождя. С пистолетом в руке. Тень в глазах — та, что приходит после убийства. Или после страха.

— Сегодня я подумал, что нас нашли, — произнёс он, снимая оружие с предохранителя с привычным щелчком. — На рынке. Старик с акцентом моего детства. Я стоял и считал секунды: «Дай им три».

Он поднял глаза. В голосе появилась дрожь.

— Первая — чтобы убить меня. Вторая — чтобы открыть дверь. Третья — чтобы ты успела убежать с Дёмой.

Он опустился на колени. Перед ней.

Не перед женщиной. Перед своим выбором.

И она вдруг поняла — человек, перед которым трепетал весь Палермо, сейчас был беззащитен. Как ребёнок.

— Ты стала матерью, — сказал он. Его пальцы коснулись её ладони. Шершавые, натруженные. — А я… стал тем, кого всегда боялся.

— Кем? — её голос дрогнул, как пламя на ветру.

Он улыбнулся — грустно.

— Твоим мужем. По-настоящему.

Внезапно заплакал Дёма. Резко. Настойчиво. Живо.

И в этом крике было всё: их ложь, ставшая правдой. Их маска, ставшая лицом. Их страх, ставший смыслом.

Марко не встал. Не отвёл взгляда. Только прошептал:

— Он будет жить. Чего бы нам это ни стоило.

И она кивнула.

Теперь они играли не роль.

Теперь они были главными героями, придуманной пьесы..

Алиса не заметила, когда страх сменился чем-то другим.

Сначала она боялась дышать рядом с Дёмой — таким хрупким, таким чужим. Потом научилась пеленать его, не дрожа при каждом движении. А однажды ночью вдруг поняла, что укладывает его в полной темноте, ориентируясь только на звук его дыхания. Он засыпал у неё на груди — тёплый, тяжелый, как якорь в этом зыбком мире.

— Он любит, когда ты поёшь, — сказал как-то Марко, прислонившись к дверному косяку. Рубашка расстёгнута, на шее свежая царапина.

— Да иди ты, Россо, — хрипло усмехнулась она, поправляя ребёнку пижамку. — Ты сам пел так, что я думала: сейчас явится дьявол и заберёт обоих.

— Я его и вызывал. Он называется «колики».

Они засмеялись. Настоящим, живым смехом. Без оглядки.

На секунду — как обычная семья в обычном доме.

Утро начиналось с кофе. Марко варил его по-неаполитански — крепкий, без сахара, в старой алюминиевой кофеварке, которая вечно подтекала. Но он всегда оставлял второй стакан — чуть разбавленный молоком.

Потому что знал, что она любит именно так.

И знал, что она никогда не попросит.

Эти молчаливые ритуалы стали их языком. Без слов, но понятным только им.

Алиса ходила на рынок сама. Училась выбирать самые спелые помидоры, торговаться на ломаном итальянском. Её называли «молодая сеньора Россо», и она не поправляла. Потому что ложь, рассказанная сотни раз, стала казаться правдой.

Иногда, просыпаясь утром, она забывала, что Дёма не её кровь. Просто — её.

А Марко… он иногда смотрел на неё так, будто в ней было всё, что у него осталось.

В ту ночь Дёма не спал. Плакал, будто что-то чувствовал.

Алиса укачивала его, прислушиваясь к странной тишине, в которой — как будто кто-то затаился.

— Он как барометр, — прошептала она. — Чувствует, что надвигается буря.

— Нет, — ответил Марко, прикладывая ладонь к её спине. Тёплую, шершавую. — Он чувствует тебя. А ты — всё остальное. Не бойся. Он твой. Он слышит тебя. Всегда.

— А если я не справлюсь?

Он взял ребёнка у неё. Осторожно. Словно держал святыню.

— Тогда справимся вместе.

Он сел с ним в кресло и начал напевать. Мягко, негромко. С акцентом. С любовью.