— И ты мне не помешаешь.

Он кивнул. Как будто ждал именно этих слов. Он не предлагал помощь. Просто стоял рядом — мужчина, чья дочь прошла через ад и вернулась другой.

— Я рядом, — сказал он. — Не чтобы командовать. Чтобы держать, если ты начнёшь падать.

А потом:

— А если кто-то решит тебя снова сломать — я снесу всё к чёрту. Силы хватит.

Лёня стоял чуть в стороне. Не вмешивался. Но его глаза задержались на Алисе чуть дольше обычного. В них не было жалости — только что-то похожее на гордость. Он видел, как она возвращается. По-своему. По капле. Через боль. И знал: назад дороги уже нет — ни для неё, ни для тех, кто решит встать у неё на пути.

Нападение произошло через неделю.

Ночью. Через сад.

Трое. В масках. С точностью и холодной уверенностью тех, кто давно привык убивать. Они не пришли за деньгами.

Они пришли за детьми.

Но теперь Алиса не была той, что когда-то дрожала при виде крови.

Она молча встала. Взяла нож.

А потом — в коридоре, в лунном свете — встретила первого.

Один удар — в шею.

Второму не повезло — он увидел её глаза прежде, чем умер. В них не было ни ужаса, ни злости.

Только пустота. И хищный расчёт.

Третий пытался бежать. Не успел. Её шаг был бесшумным, как у ночной тени. Она перегрызла ему горло. Без клыков. Просто — руками и зубами.

Когда Лёня примчался на шум, Алиса уже сидела в углу детской, держа Дину на руках.

Грудь подрагивала от едва слышного дыхания.

На щеках — ни слезинки. Только кровь. Чужая. Тёплая ещё.

— Позови отца, — сказала она тихо. — Пусть закопает их.

Лёня сглотнул, кивнул, а потом добавил:

— Ты теперь не девочка, Алиса.

Она не ответила. Только качала дочь, как будто ничего не случилось.

Как будто небо не порвалось над домом.

Потому что в её мире теперь было только двое детей и тьма между ними и всем остальным.

И если эта тьма хотела ещё раз подойти ближе — ей придётся поползти по телам.

Лёня стоял в коридоре, прислонившись к стене. Долго. Слишком долго, как для обычного свидетеля. Он видел — она держится. Видел, какой ценой.

И в нём снова что-то дрогнуло — не просто долг, не просто верность семье.

Он чувствовал боль — как зритель, который слишком долго смотрит в пламя и сам начинает гореть.

Именно он набрал номер. Не потому что Алиса просила.

Потому что понял: она дошла до грани, за которой либо ломаются, либо становятся кем-то другим. Тем, кого уже не вернуть.

— Лучше пусть он приедет сам, — прошептал Лёня в трубку. — Без охраны. Тут не война. Тут… семья.

Владимир примчался в течение 20 минут. Не приказал. Не потребовал. Просто был. Как тень. Как глыба. Как последний из тех, кто ещё умеет держать своих. Без слов. Без фраз.

Иногда молчание — это форма молитвы.

Он приехал ночью. Как всегда — без кортежей, без лишнего шума.

У ворот уже ждали. Не охрана. Сам Марко.

Молчаливый, с мраморным лицом, которое даже не пыталось казаться спокойным.

— Она… — начал он, но осёкся. — Я не смог остановить. Она не дала. Просто встала. И пошла.

Владимир кивнул. Ни упрёка. Ни оценки.

— Где?

— Детская.

Он вошёл первым. Лёня остался в коридоре.

В комнате пахло кровью и молоком.

Алиса сидела на полу, облокотившись о стену. Укачивала Дину, укрытую пледом. Рядом спал Дёма, свернувшись на матрасе, как котёнок. Словно в их мире не было этой ночи.

Отец медленно подошёл. Не спеша. Чтобы не нарушить тишину.

Она не подняла головы. Только шевельнула пальцем, на который капала кровь — чужая, давно засохшая.

— Я убила троих, — сказала она спокойно. — Без колебаний. Ни секунды. Я больше не дрожу.

Он опустился рядом, тяжело, как после долгого пути. Сел так, чтобы не мешать, но быть рядом.

— Ты всё сделала правильно.

— Ты ведь не в шоке?

— Нет. Я тебя знал ещё до того, как ты родилась. Я знал, кем ты можешь стать. Просто надеялся, что тебе это не понадобится.

Алиса покачала головой.

— Оно внутри, пап. Всё, что они с меня соскоблили — чувства, слёзы, улыбку — оно ушло. А то, что осталось, оказалось сильнее. Ты не боишься меня?

И тут, когда она подняла взгляд, впервые за долгое время в ней дрогнуло что-то живое.

Не свет. Не надежда.

Но — присутствие.

Как будто та Алиса, которую пытались вытравить, вдруг проснулась и смотрит изнутри на нового зверя. И спрашивает: «Ты это… я?»

Владимир медленно поднял руку и убрал прядь волос с её лица.

— Я горжусь тобой.

— Я монстр, папа.

— Нет. Монстр — это тот, кто идёт убивать ради власти. А ты — ты волчица. Защищаешь стаю. А волки, Алиса… они тоже плачут. Просто не всегда на людях.

Тишина.

Где-то за окном стукнула ветка.

— Леня выкопает яму, — сказал он тихо. — Я прослежу, чтобы никто не знал. Всё исчезнет. Как сон.

Алиса прижала Дину крепче к себе. Плечи дрогнули.

Но это не была истерика. Это был холодный ток возвращающейся силы. Стеклянная, ледяная кровь начинала снова пульсировать.

— Пап, — выдохнула она. — Останься на ночь. Просто… будь здесь.

Он кивнул. Без слов. Пересел ближе. Опёрся спиной о ту же стену.

Оба молчали.

Иногда поддержка — это просто тёплая тень рядом.

Без допросов. Без выводов.

Просто кто-то, кто останется, даже когда в тебе уже никто не верит.

Лёня стоял на балконе, скрестив руки на груди. Ветер трепал края куртки, но он не обращал внимания.

Слишком многое произошло, чтобы думать о таких мелочах. Он провёл в этом доме достаточно времени, чтобы уже не волноваться, кто что подумает. Сейчас волновало только одно — она. Та, что больше не могла быть прежней. Та, что выжила — и стала другой.

Алиса вышла на балкон почти бесшумно, словно растворилась из темноты и появилась рядом.

В руке — пачка сигарет. Она больше не курила, но по привычке крутила её пальцами, как будто это помогало держаться.

— Ты что, философствуешь? — бросила она. Голос — хрипловатый, сухой, будто песок прошёл по горлу. Ни живости, ни иронии. Только голос.

Лёня мельком взглянул на неё и хмыкнул.

— Думаю, как ты держишься. С этим... состоянием. С тем, что ты теперь не просто другая — совсем другая.