— Пойду подышу воздухом.

И, не дожидаясь реакции, выскальзываю через стеклянную дверь на открытую террасу.

Наконец одна. Я держу бокал в одной руке, а другую кладу на живот, практикуя диафрагмальное дыхание — один из приёмов, которым меня научил специалист, чтобы справляться с астмой не только с помощью лекарств. Перед поездкой в Айдахо я специально записалась на серию сеансов.

— Эй, Мэдди.

Я вздрагиваю, когда рядом со мной у перил появляется Розалин.

— Как ты?

— Эм, нормально. — Я опускаю руку, вдруг осознавая, что, наверное, выгляжу странно. — Хорошо. Ну, да. Нормально и хорошо.

Когда я говорю с ней, лёгкость детского знакомства куда-то исчезает. Она была близка с Джошем и Домом, но не со мной.

Я не могу позволить себе сбросить маску вежливости, показать ей свой мелочный характер или даже привычную колкость. Разговор с Розалин напоминает встречу с компетентной коллегой, которая лучше меня подходит на мою работу и, скорее всего, получит её просто потому, что существует.

Розалин улыбается мягко, и мне кажется, что она видит меня насквозь.

— Ладно, — говорит она, глядя на город, а потом снова на меня. — Если тебе когда-нибудь захочется поговорить, я здесь.

Она слегка краснеет, что придаёт её лицу идеальный румянец.

— Знаю, мы этого не делаем. Не говорим. Но могли бы. Если хочешь. Поговорить о Джоше.

Она запинается на имени моего брата, и я сильнее сжимаю холодный бокал, жалея, что не заказала что-нибудь покрепче.

— Сегодня было приятно. Говорить о нём. Мы могли бы… — Она играет аккуратно ухоженными ногтями со стеблем бокала. — Вспоминать его, если это поможет.

— Ох. Эм, спасибо.

Я сглатываю и дышу носом.

— Это… очень милое предложение.

И это правда. Чертовски милое. Потому что Розалин такая и есть — добрая, великодушная, заботливая.

Именно поэтому мне так сложно находиться рядом с ней.

Потому что каждое её внимательное и продуманное действие напоминает мне, какая я по сути — мрачный, колкий тролль.

Одна только мысль о том, чтобы вместе с ней вспоминать Джоша, вызывает у меня тошноту. Я знаю, что большинство её историй будут включать и Дома — ведь они трое годами были лучшими друзьями.

Какой в этом смысл?

Чтобы лишний раз вспомнить, сколько раз я не была рядом с братом?

Или чтобы она снова пережила счастливые моменты с Джошем и своим бывшим мужем?

Может, диагноз и сломал их брак, но я не могу избавиться от мысли, что однажды Розалин осознает свою ошибку, как и тогда, тем летом. Придёт к Дому, и он её примет.

Простите, если я не хочу присутствовать при этом откровении.

— Эй, Мэдди.

Голос Дома вытаскивает меня из тёмных мыслей, и я оборачиваюсь. Он стоит в дверном проёме террасы.

— Я вымотался. Готова уходить?

— Да. — Я стараюсь не звучать слишком взволнованно, ставлю бокал на пустой столик и поспешно направляюсь к нему.

— Пока, Роз, — кивает Дом, используя свою милую уменьшительную версию её имени.

— До встречи, Дом, — отвечает она с тёплой ноткой в голосе. — Пока, Мэдди. Позвони мне. Если захочешь поговорить.

Я киваю, натягивая улыбку, но не поднимаю глаза. А потом обхожу Дома и направляюсь к выходу. Он догоняет меня за пару шагов, кладёт руку мне на поясницу.

— Ты в порядке? — спрашивает он, когда мы садимся в машину.

Дом не трогает ключ зажигания, просто ждёт моего ответа.

— Ага. Просто устала.

Я даже зеваю для убедительности.

Но он продолжает смотреть на меня. Я понимаю, что не провела его.

— Мэдди, — произносит он, и в его голосе слышится тихое, но явное требование сказать правду.

— Доминик, — передразниваю я его, стараясь спрятаться за сарказмом.

Что-то меняется в воздухе между нами. Он наклоняется ближе, пристально глядя на меня.

— Я не приглашал Розалин, — говорит Дом, его слова весят слишком много. — Это сделала моя мама. Потому что знает: несмотря на развод, мы всё ещё хорошо общаемся. Здесь нет предательства или злобы. Есть дружба.

— Это хорошо, — выдавливаю я сквозь сжатые зубы. Потому что логически я понимаю, что так и должно быть. — Это правильно.

Я та, у которой всё не так. Слишком эмоциональная, нуждающаяся, неуверенная в себе.

Сильные пальцы обхватывают мой подбородок, заставляя наши взгляды встретиться и удержать друг друга.

— Когда ты в комнате, — говорит он, — я не вижу никого, кроме тебя.

Эти слова, уже звучавшие в Южной Дакоте, плавят мою оборону, и вдруг всё остальное исчезает. Только мы двое. И страх снова позволить себе хотеть Доминика Перри.

Страх поверить, что он действительно хочет меня.

— Я тоже вижу только тебя, — признаюсь я.

Торжество вспыхивает в его глазах, и он прижимает мои губы к своим в твёрдом, почти укоризненном поцелуе, как будто наказывает за сомнения.

Когда мы возвращаемся в его дом, в его постель, он обнимает меня сзади, а моё бедро перекинуто через его талию. Его движения глубоки, наполнены напряжённой страстью, а моё имя срывается с его губ горячим стоном на затылке.

И я задаюсь вопросом, было бы снова впустить его в свое сердце высшим проявлением храбрости или я отчаянная женщина, повторяющая те же ошибки прошлого.

Лето

Степпер насмехается надо мной.

— Можешь воспользоваться беговой дорожкой, — Джереми зависает рядом, как всегда поддерживающий друг. Но поддержка мне сейчас не нужна. Мне нужен тот, кто даст мне хорошего пинка. И кто сможет сунуть мне ингалятор, если я перестараюсь.

— Я уже две недели пользуюсь беговой дорожкой. Но на этот раз это будет поход в горы. А это значит — вверх. — В моём голосе звучит неуверенность. — А дорожка наклоняется только до определённого угла.

Через три недели мы с Домом отправляемся в Айдахо. Он, как человек, который всегда готов ко всему, заранее изучил координаты.

Джош отправляет нас к Альпийскому озеру.

Этот маршрут — двенадцать километров с набором высоты больше трёхсот метров.

После моего жалкого зрелища в Южной Дакоте я твёрдо решила, что Дом больше не будет моим вьючным мулом.

Ну… даже если мне понравилось чувствовать его мускулистую спину, прижатую к моей груди.

Может, я стану достаточно сильной, чтобы пройти девяносто процентов пути, а потом он понесёт меня оставшиеся десять.

По-моему, это честно.

— Не форсируй, — Джереми смотрит на меня с беспокойством. — Дыши спокойно. Не захлебнись собственными лёгкими.

Я закатываю глаза и стараюсь не ненавидеть своего друга за его спортивную форму. Он бегает марафоны. Ради удовольствия.

По-моему, это какое-то извращение.

— Ты за этим следишь.

Я размахиваю ингалятором перед его носом, а потом ставлю его в подстаканник беговой дорожки рядом со степпером. Знаю, что Джереми собирается отправиться на свою очередную пробежку в какое-то непостижимое количество километров, пока я выясняю, сколько этажей смогу преодолеть.

Спустя полчаса я истекаю потом из каждой поры, проклиная каждый клочок земли, который осмелился приподняться над уровнем моря. Мои ноги подгибаются на последнем шаге. А Джереми продолжает бежать и смеяться над моими красочными ругательствами, как будто у него запасные лёгкие.

И что удивительно — я так и не воспользовалась ингалятором. Конечно, я делала частые паузы, когда начинала хрипеть, но каждый раз, выполняя дыхательные упражнения, которым меня научил специалист, я постепенно успокаивалась и снова возвращалась на этот адский тренажёр. Возможно, стоит поблагодарить за это ещё и высокогорную маску, которую я ношу по нескольку часов в день, чтобы укрепить дыхательные пути.

Эта штука плотно облегает нос и рот, ограничивая поступление воздуха и заставляя меня выглядеть, как Бейн из Тёмного рыцаря. Обычно я надеваю её, когда отвечаю на раздражающие письма, представляя, что уничтожаю Готэм, а не отвечаю на один и тот же тупой вопрос в пятидесятый раз. На прошлой неделе я случайно оставила маску на лице во время Zoom-звонка с Памелой, и она завизжала.