Но тут он отвлекает меня от мрачных мыслей, вытаскивая из кармана конверт и поднимая так, чтобы я могла прочесть почерк.

Алабама

34°19’38.00” N

87°46’57.00” W

Джош. Он в этом конверте. Он же — у меня на руках. Как и на пляже в Делавэре, я чувствую его рядом в этот момент. Могу на секунду представить, что он ещё жив.

— Хочешь прочитать? — спрашивает Дом.

— Да. — Я вытягиваю руку.

Но Дом не спешит передавать письмо. Вместо этого он протягивает мне пустую ладонь.

Обмен.

На секунду я сильнее прижимаю к себе урну с прахом, не желая отпускать даже эту малую часть брата.

— Я отдам его обратно, — говорит Дом, и в его голосе звучит неожиданная мягкость. Я резко поднимаю взгляд и успеваю уловить какое-то неразборчивое чувство, промелькнувшее у него на лице. — Тебе нужны две руки, чтобы открыть письмо.

Чёртов логик.

Стиснув зубы, я ослабляю хватку и передаю ему одну восьмую от своего брата. Затем хватаюсь за конверт, и, несмотря на нетерпение, осторожно разрываю край.

И вдруг меня пронзает мысль, о которой я, к своему удивлению, не спросила раньше:

— Что ты сделал с письмом из Делавэра? — В животе скручивается тревога. — Ты его не выкинул, да?

Дом хмурится.

— Нет. Я бы никогда так не поступил. Я сложил его обратно ко всем остальным. Все письма хранятся в огнеупорном сейфе у меня в доме.

— А. — Я колеблюсь. — И какой у него код?

Дом бросает на меня жёсткий взгляд.

— А тебе зачем? Собираешься пробраться и украсть их?

Я зло щурюсь.

— А ты собираешься держать их в заложниках?

— Мэдди…

— Доминик, — огрызаюсь я. — А что, если с тобой что-то случится? Это всё, что у меня осталось… — дыхание сбивается, злость накатывает новой волной. Меня бесит, что этот человек снова и снова становится свидетелем моей уязвимости. И бесит брат, который, даже после смерти, всё ещё дёргает за ниточки. — Это всё, что у меня осталось от него, — выдавливаю я. Письма и прах.

Дом замирает, упираясь свободной рукой в бедро, наклоняет голову так, что я не могу разглядеть его выражение. Хотя какая разница? Я больше не могу читать Доминика Перри. Но и не собираюсь об этом сожалеть. Может, я и никогда не умела. Думать, что я его понимала, принесло мне только боль.

— Я поменяю код, когда вернусь домой, — говорит он. — И отправлю тебе новый.

Что за бредовое предложение?

— Нет. Ты скажешь мне текущий код прямо сейчас. И каждый раз, когда будешь его менять, пришлёшь мне новый по почте.

Хотя, если честно, тот факт, что я не даю ему свой номер, тоже усложняет ситуацию. Но я не собираюсь об этом размышлять.

Жевательная мышца у него на челюсти напрягается так сильно, что контур становится идеально чётким. Наконец он стиснуто бросает:

— Ладно.

Затем устремляет взгляд в сторону водопада.

— Код…

— Только не вздумай соврать, — перебиваю я, сразу распознав его манёвр избежать зрительного контакта. — Я просто позвоню Адаму и попрошу его проверить. Уверена, ему бы понравилось покопаться в твоих вещах.

Дом сверкает на меня гневным взглядом.

— Я не собираюсь давать тебе его номер, если ты даже мне свой не дала.

— Мне и не нужен твой номер, — ухмыляюсь я. — У меня уже есть номер Адама. Мы переписываемся. Он отлично владеет гифками. И держит меня в курсе молодёжного сленга.

Я никогда не считала двадцать шесть лет большим возрастом, но в вопросах соцсетей ощущаю себя древней.

— У Адама есть твой номер? — Голос Дома такой холодный, что вода в ручье вот-вот покроется льдом.

— Ага. И у Картера тоже.

И я совершенно не переживаю, что они могут дать его Дому. Моя дружба с близнецами стоит выше их лояльности к брату. Хотя я всё-таки мысленно отмечаю себе отправить им предупреждение: если выдадут мой номер — смерть.

— Мы друзья, — добавляю я. — И как друг, Адам скажет мне, если ты соврёшь. Так что давай код. Настоящий.

Дом поднимает руку, чешет затылок, пристально разглядывая деревянные доски под ногами. Затем тихо выругивается и встречается со мной взглядом.

— Ноль, семь, один, восемь.

— Это… — Мой мозг спотыкается о знакомые цифры. Этого не может быть. — Ты издеваешься надо мной.

Он пожимает плечами и машет в сторону конверта у меня в руках.

— Ты ведь хотела прочитать письмо. Или мне его зачитать? — Дом протягивает руку к письму.

Я быстро поворачиваюсь, заслоняя его плечом.

— Я прочитаю. — А потом напишу Адаму, пусть докажет, что Дом — лжец.

Я вытаскиваю листок бумаги, делаю шаг ближе к подвешенному фонарю и начинаю читать, отмахиваясь от крохотных насекомых, слетевшихся к свету.

Дорогие Мэдди и Дом,

Добро пожаловать в Алабаму!

Никогда бы не подумала, что окажешься на юге, да, Мэдди? Но красота есть повсюду, и я намерен заставить тебя её увидеть. Даже в самых тёмных местах.

Сейчас вы, наверное, в Мрачном Каньоне. Забронируйте ночную экскурсию…

Дом тихо фыркает, и я моментально расшифровываю это как «Ну, я же говорил».

… и приготовьтесь к чему-то офигенному. Я видел похожее в Новой Зеландии, и всегда думал, что когда-нибудь смогу полюбоваться этим и поближе к дому. Теперь ваша очередь.

Купите сувенир, который мне бы понравился, и сделайте фото, когда не будете в темноте — ради меня.

А потом оставьте часть меня в свете.

С любовью,

Джош

Прежде чем я успеваю спросить Дома, что имел в виду Джош, дверь магазина распахивается, и на веранду выходит белый мужчина с внушительными седыми усами и доброжелательной улыбкой. Его глаза вспыхивают воодушевлением, когда он нас замечает.

— Ну что, кто хочет посмотреть на светлячков?

Дисмалиты — светящиеся личинки светятся на стенах каньона, словно звёзды в ночном небе. Кажется, будто они мерцают, но наш гид объясняет, что их свет на самом деле постоянный — просто крошечные движения личинок обманывают наш взгляд.

— На следующем участке много корней и камней, так что лучше включить фонарики. Если у вас есть красный свет, используйте его, — говорит гид с густым южным акцентом.

Он настоящий кладезь информации и явно искренне восхищается этим спрятанным чудом Алабамы. В его голосе слышались злость и печаль, когда он указывал на тёмный участок стены, где не светилось ни одной личинки. Днём, сказал он, можно будет разглядеть, что всё это место исписано граффити.

Долбаные подростки.

Мы двигаемся через сеть соединённых пещер в неторопливом темпе, и я испытываю облегчение от того, что путь не слишком тяжёлый. Зная Джоша, я бы не удивилась, если бы какие-то из его координат завели нас в такое место, где мне пришлось бы задыхаться от нагрузки.

Джош знал и учитывал, насколько тяжёлая у меня астма, но вечно твердил, что избегать физической активности — не выход. Мы не раз спорили на эту тему. В конце концов, он понял, что лучший способ заставить меня выйти из зоны комфорта — это подкуп.

А что может быть лучшей взяткой, чем его последние слова?

Ради этих писем я готова хоть на гору лезть.

Заметка для себя: связаться с пульмонологом. На всякий случай.

Раньше я регулярно ходила к врачу, когда только переехала в Сиэтл. Новый климат раздражал мои лёгкие, и я использовала ингалятор по несколько раз в день. Потом врач прописала мне другое лекарство, показала дыхательные упражнения — и стало легче. Но после колледжа я забросила и приёмы, и занятия. А теперь, раз уж меня ожидают всякие походные авантюры, стоит подумать, как в них не задохнуться.

Но это проблема будущего. Сейчас же мне остаётся просто наслаждаться прогулкой, заботясь лишь о том, чтобы не споткнуться.

Даже в темноте пещеры я отчётливо вижу широкие плечи Дома. Но это не мешает мне дёрнуться и чуть не выронить урну с прахом, когда тёплые руки накрывают мои.

— Вот, — Дом направляет мои пальцы к кнопке на фонарике, который дал мне перед экскурсией. — Это переключает на красный свет.