Определённо не траурный наряд.

— Вот. Этот вариант тебя устроит? — Дом выпрямляется и бросает в мою сторону неоново-зелёный пакет.

Знакомая упаковка пробуждает во мне приятную ностальгию, разливая по телу тепло.

— Кислые человечки! Это мои любимые.

Я обнимаю пакет, как плюшевого медведя.

— Я знаю, — отвечает Дом с уверенной небрежностью, от которой у меня сводит зубы.

— Да пошёл ты. Ты не мог знать.

Он прячет руки в карманы, глядя на меня с непроницаемым выражением.

— Ты любишь притворяться, что это пираты, а ты — кракен, который потопил их корабль и теперь пожирает их живьём.

— Ну, эта женщина, о которой ты говоришь, судя по всему, чертовски креативная. — Я разрываю упаковку, вытаскиваю красного человечка и поднимаю его между нами. — Арг! Пощади, приятель! Я отдам тебе все свои зарытые сокровища!

А потом засовываю его в рот целиком, наслаждаясь кислым взрывом на языке.

Дом смотрит на меня, плотно сжав губы.

— Попробуй. — Я протягиваю ему угощение. Но только одного. И, конечно, оранжевого. Дом не заслуживает ни красного, ни зелёного, ни жёлтого.

Я ожидаю, что он вздохнёт, отчитаeт меня или снова попросит вернуть орехи. Вместо этого он приседает прямо передо мной, наши лица оказываются слишком близко. Затем он просто раскрывает рот, ожидая.

Боясь остаться без пальцев, я осторожно кладу конфету на его широкий язык и тут же отдёргиваю руку. Дом смотрит мне в глаза, медленно жуя, затем сглатывает. И без единой эмоции в голосе произносит:

— Арг, приятель.

Чёрт бы его побрал.

Из меня вырывается смех. Пьяный, звонкий, потрясённый. Доминик Перри и его убогая пиратская пародия.

Пока я трясусь от веселья, его лицо медленно меняется. Сначала едва заметный тик в уголке рта. Потом оба уголка.

И вдруг он улыбается.

Доминик Перри улыбается мне — широко, сногсшибательно. И настолько неожиданно, что моё тело двигается быстрее, чем я успеваю осознать. Я целую его улыбку. Жадно, чтобы запомнить. Отчаянно, потому что когда-то его улыбки были только моими. Я жажду вернуть то время, когда он целовал меня, и я верила, что он это делает, потому что хочет. Я отчаянно хочу вернуться в момент, когда я была счастлива.

Когда губы Дома касаются моих, мне всё равно, что моя задница мёрзнет от холодного бетона, что мой мозг крутится в алкогольном водовороте, что моя грудь разрывается от боли, потому что моего брата больше нет.

Когда я ощущаю тепло его рта, когда мои пальцы зарываются в его мягкие волосы, когда я слышу его низкий стон, вибрирующий во мне с головы до ног, мне снова девятнадцать. И мир всего лишь немного дерьмовый — настолько, насколько я привыкла. А в этом мире есть одно светлое пятно — этот человек, который держит меня в своих руках, прижимая к своей широкой груди.

Этот момент исчезает так же быстро, как сахар тает на языке. Дом резко разрывает поцелуй, его руки крепко удерживают меня за плечи, не давая приблизиться снова.

— Мэдди, — его голос хриплый. — Мы не можем.

Но это ложь. Мы можем. Легко. Он в разводе. Я свободна. И моего брата — который, возможно, был бы против, чтобы его лучший друг спал с его сестрой, — больше нет.

Мы можем.

Дом должен был быть честным и сказать то, что действительно имел в виду.

Мэдди. Я не хочу тебя. Никогда не хотел.

Глупая я забыла. Алкоголь размягчил мою броню, но волна трезвости, вызванная отказом, с треском вернула её на место.

— Очевидно. Мы ничего не собирались делать. — Я отталкиваю его руки, только теперь осознавая, что он успел поднять меня на ноги во время поцелуя.

Хорошо. Так мне будет проще уйти.

Я обхожу его и быстрым шагом направляюсь к своему номеру — теперь я чётко вижу номер двери.

— Мэдди, подожди. — Его тяжёлые шаги следуют за мной, но я не оборачиваюсь.

Вместо этого сосредотачиваюсь на том, чтобы правильно провести картой-ключом, пока мой рот включает защиту.

— Ты подумал, что это что-то значило? — Я выдавливаю смех, резкий, словно порез стеклом. — Нет. Просто вдруг осознала, что никогда раньше не делала такого. Захотелось узнать, каково это — целовать засранца.

Дверь открывается, и я оглядываюсь через плечо, встречаясь с его тёмным взглядом и натягивая усмешку.

— Усвоила урок. Дерьмовый опыт.

Затем с силой захлопываю дверь перед его лицом. Запираю её. Закидываю засов.

Игнорируя стук и его голос, повторяющий моё имя, я бегу в ванную. Колени с глухим ударом падают на холодную плитку, и я едва успеваю поднять крышку унитаза, прежде чем меня выворачивает.

Всё, что я сегодня выпила — джин, глоток пива за брата, единственная съеденная конфета, капля морской воды, которую я поднесла к губам. И даже крошечные бабочки, что попытались взлететь в груди, когда Дом улыбнулся. Всё это выходит из меня в виде желчной горечи, обнажая суть сегодняшнего дня. Ничего прекрасного или судьбоносного в этих последних часах не было.

Это всего лишь новая версия всё того же разочарования.

Я уезжаю из мотеля в три часа ночи, когда уже полностью протрезвела, а Дом крепко спит, убедившись, что к тому моменту, как он проснётся, меня уже давно не будет. Я успеваю вернуться в Пенсильванию до рассвета — и это минимум того расстояния, которое мне необходимо после вчерашнего.

Собираю вещи, отвожу арендованную машину в аэропорт, сажусь на самолёт до Вашингтона — и всё это без очередного провала в своей жизни. Думаю, этим можно гордиться.

Вернувшись в Сиэтл, я даю себе обещание не думать о Доминике Перри до следующей поездки, когда мы снова будем рассыпать пепел. Но, к сожалению, в моём телефоне есть фотография, которую мои пальцы почему-то открывают по несколько раз в день.

Может, Джош меня преследует. Может, ему скучно, и он решил помучить меня. Потому что прямо сейчас, спустя два дня после похорон и пляжной катастрофы, я могла бы сидеть на сайте приютов и рассматривать бездомных котов, пытаясь заполнить ими дыру, оставшуюся после брата. Но вместо этого я лежу на полу своей квартиры и пялюсь на неловкое фото нас с Домом, сделанное в Делавэре.

Моя улыбка отвратительная. Полный рот зубов, натянутость, фальшь. Больше похоже на оскал, чем на что-то радостное. Дом даже не пытается притворяться. Он даже не смотрит в камеру. Нет, этот человек уставился на меня, наверное, пытаясь понять, зачем я вообще затеяла это фото. Я должна его удалить. Мне оно не нужно. Когда всё закончится, говорю я себе. Когда все поездки останутся позади, я пересмотрю фотографии, а потом избавлюсь от них. Ещё один способ сказать «прощай».

Громкий стук в дверь вырывает меня из меланхоличных размышлений.

Я игнорирую знакомый ритм ударов и выключаю телефон. Потом просто уставляюсь в потолок, пытаясь вспомнить, сколько лет Флоренс.

Моя мать и бабушка панически боятся старения и врут о своём возрасте при любой возможности. Но я точно знаю, что Сесилия родила меня в двадцать два, а Флоренс как-то упоминала, что была беременна в двадцать, когда жаловалась на мою неспособность найти парня в старшей школе.

Флоренс на сорок два года старше меня.

Если я проживу столько же, мне придётся существовать без Джоша ещё сорок два года.

А скорее всего, даже больше.

Я знаю, что эти мысли нездоровые. Они точно неутешительные. Но мой мозг упрямо продолжает прокручивать различные способы осознания времени, которое теперь растянулось передо мной без брата.

Сорок два года.

Если только моя жизнь не оборвётся раньше. Как его.

Стук повторяется, теперь сопровождаясь требовательным криком:

— Мэдди, открой!

Я переворачиваюсь на живот и вдавливаю лицо в мягкий ковёр, пытаясь заставить гравитацию выдавить из меня слёзы. Часть меня задаётся вопросом, не поэтому ли моя боль так тяжело переносится — потому что я не могу физически её выплеснуть, не могу разразиться рыданиями, не могу утонуть в слезах.

Даже после Ошибки в Мотеле, как я её окрестила, я так и не заплакала. Да, я свернулась в комок на дне слегка песчаной ванной и молила Джоша протянуть руку через завесу между мирами и забрать меня к себе. Но я не плакала.