— Ты знала, что у Картера дислексия?

Эта неожиданная фраза выбивает меня из шутливого настроя.

— Я… Нет. Не знала.

Ещё одна деталь, которую я бы заметила, если бы не исчезла из их жизни.

Половина улыбки Дома, которую я могу видеть, кажется болезненной.

— Мы тоже долго не знали. Видели, что он умный, но в школе у него всё валилось из рук. Мама всегда тяжело вздыхала, когда приходили оценки. Папа раздражался. Он, конечно, был за самостоятельность, но злился, когда мы не могли справиться. А Картер… он просто не понимал, в чём дело. И закрывался. — Дом проводит большим пальцем по моим костяшкам. — Думаю, именно поэтому Адам начал косячить. Чтобы отвлечь внимание от брата. Да, у него тоже были плохие оценки. Но он не был тем, кто залил всю раздевалку пеной для ванн.

— Что случилось? — Я чувствую себя ужасно, не зная всего этого. Всё, что я знаю, — Картер был на выпускном фото вместе с Адамом. Значит, что-то изменилось.

— Вся раздевалка взорвалась от пены после домашнего матча по футболу.

— Нет, не это. Хотя звучит потрясающе, и я хочу к этому вернуться позже. — Адам, ты гениальный засранец. — Что случилось с Картером?

Дом сжимает мою руку — тёплое, ободряющее давление.

— Помнишь те графические новеллы, которые ты постоянно брала для него в библиотеке?

Я киваю. Иногда Картер прятался под моим зонтом, листая их, потому что, в отличие от Адама, не мог весь день выдерживать социальную активность.

— Он продолжал их читать. Даже после того, как ты… — Дом прочищает горло. — После того, как тебя не стало рядом. Он читал их постоянно. Начал тайком носить с собой в школу, читать на уроках. Один из учителей заметил, что у него они всегда с собой, и спросил, почему ему так нравятся. Картер сказал, что благодаря картинкам он может следить за сюжетом, даже если слова не имеют для него смысла.

Голос Дома становится хриплым.

— И тогда он понял. Четырнадцать лет, и никто до этого не догадался. Вот тебе и государственное образование. Он едва мог читать, но его просто проталкивали дальше, прямо в старшую школу. Хотя это и показывает, насколько он сообразительный, да? Что как-то ухитрялся скрывать, насколько ему тяжело.

У меня сжимается сердце за того тихого подростка, которого я знала.

— Но сейчас у него всё хорошо?

— Когда мама с папой узнали, они поговорили со школой, нашли ему хорошего репетитора. Теперь он хочет быть писателем. Ты знала? Хочет рассказывать истории. Учится на писательском, с дополнительным курсом по дизайну. — Дом нежно проводит пальцем по моей руке. — Очередной способ, которым ты помогла тем летом. Близнецы боготворили тебя. Мама обожала. Папа пытался дать тебе денег, лишь бы ты оставалась подольше. А я…

В салоне машины повисает тишина. Я стараюсь не дать раздражению просочиться в голос, когда наконец разрываю её.

— Ты был благодарен за мою помощь, — заканчиваю я за него.

Его хватка крепчает.

— Не совсем.

— Тогда что?

Дом сжимает челюсть, затем расслабляет её.

— Когда ты помогала мне, я мог дышать. А когда мог дышать, я видел тебя.

У меня перехватывает дыхание, как если бы мы только что перевалили вершину американских горок.

Но на самом деле мы замедляемся, сворачивая на парковку мотеля. Весь этот сумасшедший вихрь — только в том, что я чувствую рядом с этим человеком, которого, возможно, я никогда по-настоящему и не знала.

— А сейчас ты меня видишь? — шепчу я, в голосе больше уязвимости, чем я когда-либо позволяла себе рядом с Домиником Перри.

Его ответ не заставляет себя ждать.

— Ты — всё, что я вижу.

Если бы не риск быть похороненной под лавиной снега в арендованной машине, я бы ещё час сидела в оглушённом молчании.

«Ты — всё, что я вижу.»

Это сказал Дом. Про меня.

А затем…

— Вылезай из машины, Мэдди. Замерзнуть насмерть тебе не позволено.

Чуть менее потрясающее заявление.

Дом выбирается из-за руля, обходит машину и открывает для меня дверь, помогая выбраться. Он держит меня за руку, пока мы пробираемся сквозь всё увеличивающиеся сугробы. Если бы наш поход занял ещё немного времени, сомневаюсь, что даже Дом смог бы довезти нас обратно. Мы отряхиваем снег с ботинок и вваливаемся в тепло дома. В гостиной потрескивает живой огонь, и мне хочется броситься к нему, впитывая его дымное тепло.

Но я следую за Домом к стойке регистрации.

— Ох, бедняжки! Вас застала буря?

Сандра, пожилая белокожая женщина с добрыми голубыми глазами, смотрит на нас с сочувствием из-за стойки. Она управляет этим мотелем вместе с мужем Аланом — сдержанным корейцем с мягкой улыбкой и чуть припухшими веками.

— Да, похоже на то, — Дом отвечает ей с кривоватой улыбкой. — Нам бы переночевать тут ещё одну ночь. Это возможно?

— Ох, боюсь, ваши комнаты уже забронированы.

Мой желудок неприятно сжимается, когда я встречаюсь с Домом взглядом.

Что теперь?

Даже доехать до другого конца города сейчас было бы смертельно опасно.

— Но, — быстро добавляет Сандра, — не переживайте. Место для вас найдётся. У нас свободна Утренняя комната — так мы её называем, потому что утром там самый красивый свет. Вам придётся делить её, но там есть большая кровать и кушетка. Места хватит. Как вам такой вариант?

Мы снова смотрим друг на друга. Только теперь я не могу понять, о чём он думает.

Вместе.

Спать вместе.

То есть, спать в одной комнате вместе, поправляю себя мысленно. Не то чтобы…

— Да, — выдавливаю я, осознав, что Дом ждёт от меня окончательного согласия. Откашливаюсь. — Это отлично.

Как будто у нас есть выбор.

Я забираю ключ, пока Дом уходит за нашими сумками. А сама, как мотылёк на свет, тянусь к камину, наслаждаясь его мягким сиянием. Спустя минуту Дом присоединяется ко мне, и даже после прогулки по снегу его тело излучает почти столько же тепла, сколько пляшущие языки пламени.

— Возможно, и завтра в Северную Дакоту не поедем, если это не прекратится, — говорит он тихо.

Я прослеживаю за его взглядом к окну — снег всё так же валит белой стеной. Ветер гремит в стёкла, и я ловлю себя на том, что наслаждаюсь этой атмосферой.

— Посмотрим утром. Если всё так же будет мести, может, Сандра позволит нам остаться в Утренней комнате ещё на одну ночь.

Ещё одна ночь в одной комнате с Домом.

«Ты — всё, что я вижу.»

Щёки вспыхивают, но я легко списываю это на жар пламени.

Дом кивает. Мы молча стоим рядом, пока Сандра не заглядывает в гостиную.

— Снаружи становится не по себе. Но не волнуйтесь, Алан делает сэндвичи, а я поставила вариться суп. Как только устроитесь, приходите в столовую, мы вас накормим.

— Спасибо, Сандра, — отвечает Дом и, прежде чем я успеваю сделать шаг, кладёт ладонь мне на спину, мягко направляя прочь от огня. Будто боится, что я могу в него шагнуть, если оставить меня без присмотра.

Может, так и есть. Мне так нравятся камины, что иногда хочется просто свернуться внутри этих потрескивающих языков пламени.

В комнате я первой занимаю ванную, включая горячую воду. Кожа неприятно липкая от пота после похода, и я хочу быстрее смыть с себя весь этот день. Сбрасываю одежду в угол, забираюсь под душ и тихо стону от облегчения. Мыло пахнет мятой, бодряще и свежо. Я быстро намыливаюсь, смываю пену, хоть и хочется постоять под водой подольше. Но Дом тоже должен принять душ.

Вытираюсь полотенцем, закручиваю волосы в тюрбан, натягиваю мягкий гостиничный халат. Подбираю грязные вещи и выхожу в спальню.

Дом проходит мимо меня, как только я переступаю порог, и дверь за ним закрывается с чётким, окончательным щелчком.

Пока жду, когда Дом закончит душ, надеваю чистый свитер и леггинсы, вытираю волосы полотенцем и осматриваю кушетку. Она выглядит вполне удобной — завалена подушками, укрыта мягкими пледами. Стоит у окна, из которого видно, как засыпает снегом этот зимний мир. В целом — идеальное место для сна.