Разумеется, Дом подготовился заранее, взял фонари для нас обоих — и, конечно же, с красным светом, который не мешает ночному зрению и не раздражает светящихся личинок.

Личинок, поправляю себя мысленно. Гид объяснил, что эти маленькие сияющие существа — вовсе не светлячки, а личинки мух. Настоящие светлячки живут в Новой Зеландии и Австралии. Но судя по его бодрому тону, ему неважно, как их называют, лишь бы люди продолжали ими восхищаться.

Я включаю красный свет и осторожно высвобождаю руки из ладоней Дома. Он отпускает меня, включает свой фонарь и жестом приглашает идти вперёд.

Шум не мешает дисмалитам, поэтому вокруг слышатся разговоры других участников экскурсии. Нас тут не так уж много — семейная пара и семья с тремя детьми. Среди них есть девочка-подросток, которая при первой встрече посмотрела на Дома так, будто он билет на концерт Тейлор Свифт.

Это так напомнило мне саму себя в прошлом, что я чуть не расхохоталась. Но мой смех быстро сменился раздражением, когда я вспомнила, как именно он тогда отнёсся к моему восхищению.

Некоторые девушки после интрижки чувствуют себя использованными. Но у меня даже не было возможности добавить это в его список грехов.

Нет, той ночью, после недель, проведённых бок о бок, Дом не использовал меня. Он только отдавал. Дарил мне поцелуи. Горячие прикосновения. Чёрт, он даже подарил мне мой первый оргазм. Он никуда не спешил, спрашивал, что мне нравится, прижимал к себе, ласкал меня, пока не нашёл способ довести до края. Он научил меня понимать своё тело. При этом сам он ничего не просил.

Сначала я думала, что это делает его хорошим человеком. Что ему можно доверять, можно в него влюбиться, можно строить какие-то жалкие надежды. Но даже в девятнадцать я должна была знать лучше. Я уже усвоила, что единственный человек, который никогда меня не бросит, — это мой брат. Все эти красивые вещи, что Дом дал мне? Они ничего не значили. Потому что той ночью он просто оказал услугу. Благодарность за помощь его семье.

— Я знаю, что ты влюблена в меня всю жизнь, так что вот, прикоснусь к тебе один раз, прежде чем свяжу себя с той, кого действительно хочу.

Для него я была обязанностью. Жалостью. Пунктом в списке дел. Ну что ж. Он сделал своё дело. И я ненавижу его за это.

И меня бесит, что моё тело никак не хочет соглашаться с ненавистью, которую диктует разум. Оно бы с радостью снова оказалось в его списке дел — с парой дополнительных галочек рядом с задачей.

Кожа на руках до сих пор покалывает и горит в тех местах, где только что были его ладони. Я сгибаю пальцы, пытаясь избавиться от ощущения, направляю красный свет фонаря на землю перед собой и медленно двигаюсь вперёд.

Стараюсь забыть, что Дом идёт позади, пока слушаю гида и следую за группой, огибая повороты тропы. В некоторых местах стены каньона взмывают высоко вверх, в других — сужаются так, что приходится протискиваться в узкие проходы.

Как раз после одного из таких мест мне приходится остановиться. Мальчишка впереди затыкает узкий проход, согнувшись пополам, загораживая мне дорогу. Он пытается сделать снимок на телефон, камера которого явно не способна запечатлеть слабое свечение личинок.

У Джоша был бы фотоаппарат, который смог бы.

Мой брат делал потрясающие фотографии дикой природы, и я говорю это не потому, что он был моим братом. Джош получал награды, работал с крупными изданиями и компаниями, которые отправляли его в самые дальние уголки мира. Даже сумма, которую он оставил нам с Домом в завещании на эти поездки, говорит сама за себя.

Но больше всего в его фотографиях мне нравилось то, как он ими делился. Каждый раз, когда он был особенно горд кадром, он заказывал из него пазл и присылал мне кусочки в пакете. Я не знала, что это за снимок, пока не собирала его полностью.

Стены моей квартиры увешаны рамками с собранными пазлами его работ.

— Ну давай… — бормочет мальчишка, раздвигая пальцами изображение на экране, будто максимальное приближение вдруг сделает его снимок чётче.

Позади раздаётся раздражённый звук, и я на секунду отвожу фонарь назад, чтобы понять, что происходит.

Дом, шедший прямо за мной, застрял, пытаясь протиснуться в узкий проход. В этом пространстве его широкие плечи и массивное тело явно создают проблему. Теперь он не может пройти вперёд, потому что мальчишка, задержавший всех, блокирует нам путь.

Дом пытается скрыть гримасу, но даже в тусклом свете я вижу, как у него дёргаются губы от напряжения.

Я поворачиваюсь к подростку.

— Вон там светятся ярче, — лгу я, указывая на стену чуть дальше, усеянную светящимися личинками. — Лучше снимай там.

Он быстро вскидывает голову, суёт телефон в карман.

— О, круто. Спасибо.

И шустро уходит вперёд, освобождая путь. Я делаю шаг, собираясь идти дальше, но тут понимаю, что не слышу позади раздражающе тяжёлых шагов Дома. Оборачиваюсь — он стоит там же, где я его оставила.

— Ну давай же, ты, огромная заноза у меня в заднице, — я хлопаю по ноге, как будто подзываю собаку.

Дом снова издаёт низкое, раздражённое рычание.

— Я застрял.

— Ты издеваешься? — Я направляю фонарь на места, где его тело соприкасается со скалой. — У меня, к сожалению, нет с собой масла, чтобы тебя смазать.

Когда я протискивалась в этот проход, он не казался таким узким. Но у Дома, конечно, на несколько сантиметров больше роста и куда больше массы.

— Давай, напряги свои мышцы тщеславия и вытолкни себя наружу.

В красноватом свете фонаря его хмурый взгляд становится ещё более мрачным.

— Это не тщеславие. Я играю в двух любительских бейсбольных лигах.

— О-о-о, двух. Какая честь. Я прямо сейчас упаду в обморок.

В старшей школе я действительно теряла сознание от вида Дома в обтягивающих спортивных штанах, раскачивающего биту на поле. Но сейчас мне плевать.

Абсолютно.

Пока я издеваюсь над ним, то двигаюсь чуть ближе, чтобы разглядеть, почему он застрял.

— Вам выдают куртки, как в школьных командах?

Он не отвечает.

Молчание — тоже ответ.

— О боже, да ладно! — Я начинаю откровенно хохотать, представляя взрослых мужиков, тоскующих по школьным денькам. — И что там на них написано?

— Это был корпоративный подарок. С логотипом компании, — сквозь зубы цедит он. — Теперь, будь добра… помоги мне. Мне кажется, зацепился петлей ремня, но я не могу достать до неё под таким углом.

Он вытягивает длинную руку назад, но выступ скалы мешает ему дотянуться.

Я наклоняю голову, разглядывая этого мужчину, которого ненавидела последние семь лет.

— Я могла бы тебя здесь оставить.

— Мэдди, — прорычал он.

И, чёрт побери, какого хрена мои соски реагируют на это? Они, наверное, светятся в темноте, как эти личинки. Биолюминесцентные соски, вот теперь моя жизнь!

— Ладно.

Прийти на помощь оказалось проще, чем я ожидала. Может, всё дело в смене ролей. Теперь героем выступаю я. Теперь я помогаю Дому. Та обратная ситуация эмоционально раздавила меня, но если я смогу удержать контроль в своих руках, возможно, мне удастся провести следующие шесть поездок, не желая задушить его во сне.

— Держи Джоша.

На этот раз я передаю урну без особого сопротивления. Возможно, потому что Дом сейчас в ловушке и полностью в моей власти. Но есть и что-то в том, как его большая ладонь полностью охватывает контейнер, что заставляет меня чувствовать: мой брат в безопасности.

Я не пользуюсь фонариком, просто полагаюсь на прикосновения. Ткань его джинсов теплее, чем влажный воздух пещеры, но я игнорирую этот факт, пробегая пальцами по его поясу в поисках упрямой петли ремня.

Так близко, его дыхание кажется слишком громким, чуть сбивчивым. Когда мой большой палец случайно касается кожи его поясницы, я слышу, как он замирает на вдохе.

Часть меня хочет помучить его, потянуть время, но другая часть — та, что помнит, как он бесконечно ударялся головой о низкие балки, пытался уместиться в слишком маленькие стулья, набивал себе синяки в туалетных кабинках — не может вынести мысли, что он страдает.