— Вы к нам?
Я назвал себя, объяснил: жду ботаника.
— Ага! Так вы ко мне, — вы мой практикант.
Я усмехнулся: шутит девица.
Она опечалилась.
— Ну вот, не верите… Никто не верит; а я уже давно работаю научным сотрудником: в позапрошлом году окончила биофак в Смоленске.
Ошибки быть не могло: это была Нина Трофимовна Нечаева — ботаник Аскании-Нова. И было ей двадцать один год — на год моложе меня!
— Сделаем так, — совсем уж по-деловому сказало мое неожиданное начальство, — сегодня устраивайтесь, отдыхайте после дороги, а завтра с утра поедем в степь. Введу вас в курс дела, покажу ваши площадки для фенологических наблюдений. Я ведь вас давно жду: степь цветет, площадок уйма, мечусь одна как угорелая. Вот сейчас надо класть под пресс утренние гербарные сборы. Работать мы начинаем ровно в восемь. — И, кивнув мне, она пошла в лабораторию.
Это было совсем неожиданно; к тому времени у меня уже имелся кой-какой опыт полевой работы: в каникулы на неделю-две мы с Михаилом Васильевичем Клоковым, молодым, но уже известным ботаником, выезжали в различные районы Украины; я неплохо освоил флору лесостепи, собрал небольшой гербарий. Думалось: в Аскании моим руководителем будет опытный ученый; он, разумеется, старше меня. Получилось иначе…
Настало утро. К восьми я был уже на степной станции. Нина пришла раньше, ждала меня.
— Пошли на конюшню. Возьмем Орлика — он смирный конь.
Я удивился:
— Разве мы не пойдем пешком?
— Нет, стационарные площадки далеко, километров пять-шесть. Пешком идти нет смысла.
Конюх, угрюмый старик украинец, работавший еще при Фальцфейне, не торопясь запряг Орлика в тачанку — двухколесную тележку. Нина взяла вожжи.
— Садитесь. Поехали.
Главная улица поселка разделяла Асканию на две части: «зоопарковскую» и «ботпарковскую». Мимо пронеслись корпус дирекции, музей, старые, еще фальцфейновских времен, дома для рабочих, и вот граница поселка, башня, водокачка, увитая диким виноградом. Вблизи она не казалась такой высокой, как вчера, когда подъезжали к Аскании. Дальше, насколько хватает глаз, — степь.
Здесь мне предстоит вести наблюдения на ботанических площадках, расположенных среди растительности различного видового состава. Состав этот зависит от местоположения площадки, от рельефа степи: есть высокие, сухие места — плато; это самая «степная степь», растут здесь травы-сухолюбы. Но степь не идеально ровна: возле Аскании лежит огромный Чапельский под — неглубокая ложбина. Весной в ней скапливаются талые воды. Влаги больше, чем на плато, поэтому и растения здесь иные — влаголюбивые; промежуточное положение между плато и подом занимает склон пода. Условия для жизни тут наилучшие: не очень сухо летом, не очень мокро весной. Поэтому травное население на склоне пода самое обильное — и по числу видов, и по количеству особей.
Об этом я узнал от Нины в первый же день. И в первый же день надо было приступать к делу — вести фенологические наблюдения на площадках, собирать гербарий, укладывать растения в папку, писать этикетку к каждому экземпляру, потом дома сушить травы. Работать с гербарием я умел — научился у Клокова. Записывать фенологические наблюдения тоже было нетрудно: указываете высоту стебля, стадию биологического развития — собирается ли растение цвести, или только выпустило бутоны, или уже расцвело, отцветает, плодоносит. Каждая фаза отмечается условными знаками, цифрами. Главное, самое трудное заключалось в другом — надо было за предельно короткий срок освоить виды степной флоры. Я же, на беду свою, знал очень немногие, — видовой состав знакомой мне лесостепи сильно отличался от степного: злаки, бурачниковые, гвоздичные, губоцветные, сложноцветные в большинстве были местные степняки, я их видел здесь впервые.
Нина разбиралась в видах отлично: ей трудно было представить, что мне, биологу-третьекурснику, не по силам сразу запомнить всю уйму видов, обитающих на стационарных площадках.
Она называла по-латыни вид, ждала, пока я запишу в ботанический дневник, измерю высоту, определю стадию биологического развития, и тут же переходила к новому виду.
Работала она быстро и не замечала, что я почти в отчаянии: описание площадки подходит к концу, я механически записываю все новые виды, а только что названные уже забыл и не знаю, смогу ли узнать их на новой площадке.
Тем временем описание окончилось. Я молча взял в папку образцы. Мы сели в тачанку, и Орлик зашагал к новой площадке — на склоне пода. Сейчас к двум десяткам видов прибавится еще столько же, а то и больше новых.
Что делать? Боже мой, что же делать? Завтра я один выеду в степь на свои площадки и должен буду самостоятельно их описывать. Но я ведь не запомнил всех растений, не успел запомнить, не смог запомнить. Смогу определить только семейство, а роды и виды? Я же впервые вижу их «в лицо», впервые слышу их латинские и русские имена. И имен этих множество. Я боялся даже подсчитывать их: к этой уйме с каждым днем будут прибавляться все новые и новые виды.
Мы переезжали, переходили от площадки к площадке. Нина все называла виды, все показывала мне растения. Под графу «Список видов» отведен целый столбец, «пиши — не хочу…».
Нина была погружена в работу. А я брел за нею и молча терзался. Что делать? За сутки, даже за двое мне, конечно, не освоить всю эту кучу видов, а работа не ждет — в степи наступила пора обильного цветения. У Нины своей работы по горло. Она не может возить меня в степь и обучать степной флоре. Я должен немедленно приступить к самостоятельным исследованиям. В заповеднике рассчитывают на это, — им сообщили из Харькова: на практику едет не просто студент-старшекурсник, а полевик, уже имеющий опыт экспедиционной работы. А «полевик» в первый же день провалился с треском. Что делать? Где срочно найти замену? Но это заботы асканийцев. А я? Мне придется уехать с позором, похоронить все надежды, все мечты об Аскании, остаться у разбитого корыта…
До конца рабочего дня я занимался знакомым делом — приводил в порядок утренние гербарные сборы. К вечеру поплелся к себе в общежитие.
Меня спасли «хвостики» — старое, испытанное студенческое средство. Кто плохо разбирается в растениях, собирает их кусочки — «хвостики» — отдельные листья, цветы, кладет в тетрадку, в записную книжку. Когда нужно, вынимает, сравнивает с натурой. Очень полезно почаще рассматривать «хвостики». В памяти незаметно возникнут зрительные образы отдельных растений.
Я знал о «хвостиках». Еще на первом курсе, когда так трудно различать виды, запоминать их латинские названия, нам, студентам-новичкам, открыла секрет «хвостиков» ботаник Нина Тимофеевна Дидусенко. Она учила нас для знакомства с цветами, травами привлекать по возможности все органы чувств: зрение, осязание, обоняние. Густые, сильные запахи чабреца, тысячелистника, полыни неповторимы, единственны, их ни с чем не спутаешь, не смешаешь.
А острый, режущий лист осоки, мягкий, бархатистый, ласковый лист целебного шалфея, всегда влажные, пахнущие речной свежестью листья рогоза? Вы определите их на ощупь, по запаху.
Обо всем этом в Аскании напомнила мне «кочующий» ботаник Серафима Ивановна Осадчая. Всегда буду с благодарностью помнить эту добрую пожилую женщину. Она выходила в степь как в свой родной дом, где все знакомо, каждая травка вызывает воспоминание — когда, как впервые увидела, определила ее.
Серафима Ивановна была ботаником всего четыре-пять месяцев в году. Остальное время занималась семьей, хозяйством. Но вот наступала весна, и Серафиму Ивановну неудержимо тянуло в луга, в степи. Она оставляла дом, подписывала договор на сдельную работу с каким-нибудь институтом и на всю весну и лето становилась ботаником — изучала растительность, вела записи, собирала гербарий.
В Аскании на заре уходила она в степь с девчонкой, таскавшей гербарную папку, возвращалась затемно. При лампе раскладывала гербарий. Утром все повторялось снова. И так всю весну, все лето. Когда начинались осенние дожди, Серафима Ивановна садилась писать отчет, сдавала его и, получив скромную мзду, отправлялась домой — к мужу, к детям. Сейчас этот тип «кочующего» ботаника исчез. Наука наша заключена в строгие рамки штатных расписаний, плановых заданий, обязательных ежедневных посещений института. А жаль! В деятельности «кочующих» естествоиспытателей была своя поэзия, была непосредственность и острота восприятия природы человеком, на долгие месяцы оторванным от нее другими делами. Отсюда та жадность на труд в природе, та щедрость в отдаче другим своих знаний, которые отличали Серафиму Ивановну.
