Черно-белый мир гасит кристаллическую магию, замедляет падение наковальни, высасывает ее прочность и крепость, даже Тяжесть Гор, неотъемлемый атрибут любой высокоуровневой техники Тверди, словно слабеет, переносится не на тела жертв, но на весь монохромный мир разом, тут же становясь куда легче и терпимей. Новая петля Закона, а потом Варудо Вечный, сильнейший из троих, первым использует недавно обретенные знания, первым понимает, как именно его применить - застывшие души великого мага, одна настоящая и две подделанных, какими он хотел расплатиться вместо своей, что даже сейчас пробуют пересилить заморозку, начинают пылать бесцветным и бездымным пламенем. И едва запылала наковальня, пылать начала и пленная душа, которую удалось спасти в самый последний миг, в отличие от обеих подделок. Секунда и Вечность слились воедино, превратив кристалл в ничто, и это ничто не восстановит ни один иной хрономант, да и то же разбитие зеркала здесь не помогло бы ни на грош. Сжечь можно все, даже Время, даже Смерть, даже Вечность - это знала София, теперь принял новую для него истину и Варудо.
Казнь испортивших ему мелодию продолжается, не останавливаясь, не давая продыху, игнорируя любые попытки избежать очевидного, оставляя тем лишь бесплодные трепыхания, надежду сделать хоть что-то. А изверг все ближе, шагает так же неспешно, как ранее шагал заковавший его в петлю флейта, все ослепительней сияние хоровода огоньков, все больше золотого пламени и меда вокруг. С каждым шагом, с каждым приближением Господина, реальность уступает, полностью заменяясь Пеклом - финал нисхождения, этап сшивания Вечного и Домена. Это должно было произойти позже, мягче и не так торопливо, но сопротивление не понимающих своего счастья смертных спутало слишком многое. План рассчитан и не на такое, он стерпит даже больше потерь, больше утраченных ритуальных точек, больше малых поражений - запас прочности величественного замысла невообразим для примитивного разума.
Каждый миг смертные по всему городу слабеют, становятся все бесполезнее и так едва работающие молитвы, исчезают даже те крохи планарного мастерства, что еще доступны слабосилкам, классическая магия сбоит, ритуалы перестают работать так, как должны, стационарная защита начинает расходиться на нити, пространственные карманы и тайники проявляются в основном слое. Его верноподданные и порочные слуги же только крепнут, становятся живучее и опаснее, даже мелкие виспы, которых в иной ситуации можно уничтожить просто швырнув в них кошель с железными опилками.
Троица уже на последнем издыхании, несмотря на то, что прикрывают друг друга, регулярно меняясь местами, давая остальным отдохнуть и скопить силы на новую технику. Все тяжелее им дается переход, все реже огрызаются они в острой контратаке, все чаще приходится комбинировать силы и все реже эти комбинации работают. Варудо ускоряет и себя, и остальных, призванный принимает на свою душу весь поток флера, как самый малоуязвимый к его природе, София просто жарит непрерывным вулканом, выдавая такие количества силы, что ей дважды пришлось саму себя сжечь и воссоздать заново из-за полученных от перенапряжения травм.
Очередная волна капель-искр, поток медового ветра, отбрасывающий разозливших его мальчиков и девочку к самому краю площади, упирая их в стены ближайшего здания, вроде как ювелирной лавки. О побеге их Господин не переживает, потому что там, за этим полуразрушенным строением и потом еще одним, чуть более целым, уже помещен и передвинут его лепесток. Он твердо намеревается вбить в него всех троих, ведь против такого не поможет ни перерождение, ни способность стать плоским, ни латы Подлой Дуэли. Последние доставляют больше всего проблем, даже больше, чем доставил тишина, просто у того вышло обиднее. Латы вынуждают атаковать не напрямую, даже более не напрямую, чем обычно. Пылают огнем желанной агонии души десятков артефакторов, безнадежно сгорая один за другим, но тем самым ослабляя неудобный доспех, позволяя хотя бы так, но причинять вред надевшему его мальчишке. Флейта единственный кто мог бы убежать, если бы рискнул, но он не рискует, не верит в свои шансы, опасается ловушки, считая, будто тварь хочет их разделить. Верно считает, действительно хочет - так будет удобнее. Любого из троих, даже разодетого в мифический доспех принца, даже совмещающего два планарных контроля тишину, он одолел бы за несколько тактов, а уж несгораемую Софию он уже успел показательно скрутить в развратный узел.
Втроем они все еще сопротивляются, но и это сопротивление закончилось.
Прижав тройку в угол, подведя их к нужной позиции, Господин наносит решающий удар, признавая про себя, что теперь он уже почти не сдерживался, просто играл экономно, храня самые звучные инструменты, старался не повредить общую мелодию, не пустить в нее фальши. Он использовал не самые сильные трюки в арсенале, тратил души сравнительно слабые, малоценные, пускал в ход не наиболее могучие заготовки. И тем не менее он побеждал, просто потому что играл на победу, а не ради новых стонов и криков - а против этого всем троим не нашлось чего сказать.
Вдох ему не нужен, но человекоподобное тело накладывает определенные обязательства, требования, если хотите, которым можно не следовать, но лучше не пренебрегать. Жест нужен не ему, но тем душам, какие он привлекает к исполняемой технике, в очередной раз подтверждая, что изверг во многом состоит из того, что хранится внутри его сонма. Выдох сопровождается потоком, вызывающим безумие при одном лишь взгляде на него валом морским, движущейся грудой перемешанных полупрозрачных тел, даже сейчас не прекращающих своей оргии, последней и никогда не заканчивающейся.
Поток даже сам по себе может уничтожить крупную крепость за счет вложенной в него силы, инерции, количества скованной в экстазирующих телах мощи, но это лишь вершина горы. Любое прикосновение этих тел связывает коснувшегося с этой оргией, с каждым из призрачных силуэтов, привязывает тебя к ним, дает почувствовать их ласки и желания, любовь и нежность, непорочность и набожность, похотливость и развратность. Одно прикосновение их не сломит, но за первым пойдет второе, третье и сотое. А ведь прикосновением считается не только контакт кожей к коже, и даже не клинком к призрачной плоти, нет - любые чары, вмещающие твою силу, для Паноптикума Похоти столь же равноценны, как и ты сам. Убей хоть половину, развоплоти их Тенью или Пламенем, но каждая маленькая победа станет для тебя еще одним шагом к поражению. И ты присоединишься к ним, не выдержав соблазна, найдя себе силуэт по вкусу, по вкусу и вкусишь своей страсти, влившись в это море одной из самых ярких звезд.
А влившись, признав себя частью этого шедевра, отдав первый оргазм, потеряв часть плоти и став немного прозрачнее, ты возродишь тех, кого ранее развоплотил. Это настолько же выше контрактной магии, насколько изменение реальности выше обычных иллюзий - одна из самых безотказных его игрушек. Даже жаль, что придется отдавать всех троих именно Паноптикуму, потому что слишком яркие, желанные и вкусные. Отдав их этому забрать обратно не выйдет даже у него, есть вещи, есть Похоть, которая неподвластна и Господину. Он еще выгрызет себе флейту, как самого необходимого именно в чистом состоянии, но остальные двое уже не его и никогда не станут.
Как финал, главная нота происходящего, в саму суть Паноптикума вплетена особая структура, не дающая отступить с его пути. Буквальная невозможность сделать хоть что-то, кроме попытаться защититься или уничтожить, на уровне мировых Законов, причем принимаемая автоматически, не поможет ни сродство с планом, ни намоленные блага, ни спасательные амулеты или эвакуационные якоря. Этот эффект создают сами участники оргии, что является их исконным свойством, как свойство огня обжигать, воды испаряться и замерзать, а Похоти побеждать.
Они поняли природу атаки, пусть каждый по-своему и ни один до конца. Поняли, но судьбу свою принимать отказались, на что-то надеясь и не спеша отдаться добровольно, что даже не умиляет, слишком надоело. Первым ответил тишина, самоуверенно считая, что его Одиночество сохранит даже от этого - могло бы, не подготовь он Паноптикум заранее. Не спасет призванного и его трюк с разбитием зеркала, потому что его еще нужно захотеть использовать, а захотев суметь проконтролировать момент, когда реальность и зеркало поменялись местами.