Владимир Федорович Головин — преподаватель педвуза, живет в Красноярске. И вдруг — знакомые в Коломбо!

— Очень милые люди. Вот адрес: район Бамбалапитья, квартиры государственных служащих, корпус… идемте, не пожалеете!

Что ж, отчего не пойти в гости, да еще в Коломбо. Мы шагаем по набережной, мимо парламента, затем по длинной-предлинной улице, где за толстостенными особнячками живут торговцы-бюргеры. Реклама чая, сигарет, лимонада.

По дороге Владимир Федорович поведал мне историю своего знакомства с цейлонцами. В Коломбо воз-пик учительский клуб путешествий. Он установил дружеский контакт с педагогами всех стран. Очень велик интерес к Советскому Союзу. Первая же группа, побывавшая у нас, пригласила к себе советских учителей, и Владимир Федорович попал в число экскурсантов. Он пробыл на Цейлоне месяц.

— Недавно еще одна группа цейлонцев выехала к нам. Должно быть, уже вернулись.

Он тяжело дышит. Тропическая жара томит сибиряка. А улица ведет и ведет нас, деловитая, почти без зелени, вся во власти солнца. Где же дома служащих?

Вправо, к океану, спускаются шеренги домов. Обыкновенные жилые здания новой постройки, из бетона и стекла. От солнца защищают ставни и козырьки балконов. Двор похож хотя бы на ленинградский — газоны, молоденькие деревца, по-европейски одетый папа катит обтекаемую детскую коляску. Качели удивительно похожи на наши. Но пальма в конце двора, на самом берегу, — цейлонская, и океан цвета индиго — тоже цейлонский.

Мы входим в квартиру, обычную городскую квартиру с легкой мебелью, со шкафом, из которого смотрят корешки книг, большей частью английских. Нас встречает красивый мужчина в рубашке с отложным воротником. Кожа его цвета черного кофе.

Сибиряк и цейлонец крепко обнимаются. Потом, сделав шаг назад, ласково смотрят друг на друга. О, если бы еще можно было разговаривать без переводчика! Но где там! Даже имена не даются.

— У вас имена такие трудные, — жалуется хозяин. — Как? Фе-до-рович?

— А у вас! — восклицает с отчаянием в голосе сибиряк. — Та… Тама…

Имя хозяина Джаям Тамотерам, он тамил, преподает в тамильской средней школе.

В столовой мы застаем его жену, высокую, в неярком домашнем сари, и трех живчиков-ребятишек. Вручаем им русские матрешки, вызывающие, как всегда, восхищение.

У Тамотерамов еще гость, — учитель математики Гектор Джаявардева. Он сингал. Я читал, что отношения между сингалами и тамильским меньшинством не всегда хорошие, и мне хочется больше узнать об этом. Но удобно ли расспрашивать? Здесь, во всяком случае, единство двух народов полное.

Все же я решился.

— О, кое-кому выгодно нас поссорить, — говорит хозяин. — Но мы ведь не те, что были.

Вот случай, взбудораживший столицу. Двое юношей, тамил и сингал, сдавали выпускные экзамены в университете. Все годы они шли вровень, отвечали оба блестяще, — и вдруг диплом с отличием вручают только сингалу. Почему?

Начальство не могло дать удовлетворительного объяснения. Сингал демонстративно отказался от диплома. Благородный поступок встретил отклик. Десятки профессоров и преподавателей обратились к министру просвещения с письмом, в котором резко осуждается вылазка националистов. Сингалу жмут руки на улице, он стал героем дня. Виновные отмалчиваются. Они приперты к стене.

Появляется еще гость — веселый, экспансивный Кингсли Дассанаике, сингал.

— Желаете узнать московские новости? — смеется он.

— Вы были в Москве?

— Прилетел сегодня утром.

Реактивный советский самолет доставил его в Ташкент, а оттуда в Дели. Из Дели пилот индиец, тоже на реактивном, примчал в Коломбо. Полет в общей сложности длится не дольше суток.

— Что же, будем ездить чаще, — говорю я.

— Непременно, — кивают цейлонцы.

Нас угощают… Я не записал названия, оно очень длинное, но по-нашему это бублики. То есть бублики только с вида, ибо они начинены орешками, какими-то пахучими зернышками и перцем. Перца, уверяет хозяйка, чуть-чуть, однако во рту горит. Не беда, все-таки очень вкусно. Мы едим еще фруктовый салат — смесь бананов, ананасов, манго и еще чего-то, запиваем шоколадом из цейлонских какао-бобов. И все время, чуть не перебивая друг друга, разговариваем. О том, как радостно, как полезно дружить.

Да, мы будем ездить, только бы сохранить мир. Это самое главное.

Кингсли вспоминает поездку к нам. О, в России его и спутников приняли прекрасно! Да, он бывал в школах. Он как руководитель школы для глухонемых по-лучил много интересного. Но ему не стыдно показать и свою школу советским гостям. Он использует достижения европейской науки и сам придумал кое-что… Ну, не бог весть что, правда…

— Не верьте ему, — смеется хозяин. — Он скромничает. У него большие новшества.

Кингсли прав — Москва совсем недалеко от Коломбо. Да и есть ли теперь на земле далекие страны, в прежнем смысле этого слова?

Три дня пути отделяют нас от Бомбея. Устраиваемся в шезлонгах. Вяло возобновляется обмен монетами и наклейками.

— Радиограммы поступили на имя следующих товарищей, — объявляет репродуктор.

Выстраивается очередь к радисту — еще один признак того, что морская жизнь вошла в свою колею.

— Вы послушайте! — смущенно смеется округлый, лысый турист. — «Папа, где велосипедный насос? Целую, Алик». Верно, он сам и засунул куда-нибудь…

Однако насос не дает папе покоя. Нежно прижимая к себе листок с вестью от сына, он бродит по палубе и советуется, как быть? Алик наверняка потерял насос. Не первый раз случается… Но выбранить не хватает духу. И в Кишинев с десятого градуса северной широты, через Аравийское море, Иран, летит ответ:

«Проси маму купить новый. Целую. Папа».

Между тем с океаном происходит что-то неладное. Он потемнел, утратил ту глубокую синеву, какая поразила нас у экватора.

Он не качал нас, не цвел белыми одуванчиками — и все-таки он был не в своей тарелке, если позволительно вообще сближать океан с тарелкой. Временами по воде пробегала рябь. Она бывает всякая — спокойная, с улыбкой, и нехорошая. Сегодня океан, похоже, вздрагивал от каких-то неприятных переживаний или предчувствий.

Ветер подул с севера, потом с запада. Пришлось накинуть пиджаки. Барометр пополз к «буре». Горная цепь Западных Гат затуманилась, ее словно затопило прибоем.

К ночи вдали собралась гроза. Точнее, две грозы — справа, над Малабарским берегом Индии, и слева, над голым океаном. Между собой они затеяли перепалку. Молнии почти не гасли, озаряя вспышками спящий берег, его обрывы, ущелья, крыши и сады рыбацкого села.

Стрелка барометра нерешительно толклась возле «бури». Нас покачивало, но не сильно. По сравнению с кутерьмой на небесах океан можно было считать спокойным. Он проявил похвальную независимость. Если грозовые тучи имели намерение поднять шторм, то, надо прямо сказать, усилия были потрачены впустую.

Спал я на своем обычном месте-на палубе, под булькающим гуськом. Как всегда, он делал вид, что вот-вот сбросит на меня излишек воды из балластной цистерны. Но я уже перестал обращать на него внимание.

На третий день небо очистилось, барометр двинулся было к «ясно», но опять заколебался.

— Погода нервная, — сказал штурман Мотузов, — Смена муссонов скоро.

До самого Бомбея океан то пугал нас, то ласкал, интригуя своими капризами.

Рано утром мы оставили за кормой цепь зеленых островов-гор, прикрывающих неоглядно-широкую гавань. На рейде замер пассажирский лайнер «Транс-Азия», порт приписки Триест. На его стеклах — золото встающего солнца. Дымя, идет к берегу на погрузку «Стелла Беллатрикс» из Стокгольма, похваляясь своей истинно шведской, безупречной, чуть ли не стерильной белизной. Эти громадные суда кажутся игрушечными на величавом, синем просторе гавани. И уж совсем крошками выглядят рыбачьи парусники. Я различаю в бинокль черный, очень высокий борт, крепкий такелаж, две мачты с косыми парусами. Острые концы их обращены назад. Нет, это судно не похоже на китайскую джонку-бабочку с округлыми крыльями. Скорее, буревестник, привыкший бороться с ветром.