Впервые я увидел японскую землю еще вчера — это был островок у входа в Сангарский пролив, поднявшийся со дна океана и окаменевший. Крохотный белый маячок прилепился к нему, словно чайка. Вспомнилось, — мы ведь у пояса вулканов, охватившего земной шар от Камчатки до Индонезии. Пролив разрывал стену гор, слева громоздились вершины острова Хоккайдо, еще припорошенные снегом, справа тонул в холодном тумане берег Хонсю, главного японского острова, тоже зубчатый, с тоненькими ниточками огней.

Только на рейде Иокогамы пахнуло весной. Горы отступили. В прозрачном пятачке иллюминатора ясная серебристая вода и быстрые коричнево-белые чайки. Их хочется погладить, такие они изящные, шелковистые — точно вышитые на японской ширме. Косой луч солнца прорвал облака. Он вырубил маленькое окошко в дымке, на самом дальнем завитке берега, обнявшего бухту. Там свинцово-темные крыши и четкие, как выведенные тушью, сосны.

Чу, где-то поют! Мелодия вроде знакомая. Непонятно, откуда залетела она в каюту. Ну конечно…

Выбегаем на палубу. Теплоход уже привалился бортом к стенке. Так вот кто поет нашу песню.

У портового пакгауза, украшенного пронзительнокрасной лентой с русскими словами «Добро пожаловать!», собралась толпа. Рабочие куртки из грубого сукна, из искусственной кожи, серые плащи, шлемообразные шапочки. Все они кажутся удивительно юными, эти невысокие подвижные люди с лучистыми улыбками — такими, что нельзя не улыбнуться в ответ и не подхватить песню:

На палубе поют по-русски, там, на берегу, — по-японски. «Катюша», славная наша «Катюша»… Не ждали мы, что она встретит нас в Иокогаме!

Поет японка в узких брючках и деревянных сандалиях. И молодой японец в легком плащике. Он поет весело, пританцовывает, разводит руками и хлопает в ладоши. Как рисуется ему русская Катюша? Быть может, японкой в кимоно. Как та, что стоит рядом с ним в толпе, — в розовом кимоно с хризантемами, с птицами. Фарфоровое личико, пышные иссиня-черные волосы. Репортеры, забравшиеся на теплоход вместе с таможенниками, уже успели сообщить нам, кто эта красавица японка. Нас встречает сама «мисс Иокогама», победительница конкурса красоты.

У нее дары города — ларец и цветы. Как фея из сказки, входит она в наш салон и вручает дары капитану.

Наконец мы на бетоне причала. Жар рукопожатий, бурный дружеский обмен значками. Впрочем, здесь не только друзья.

— Полиция, — говорит скуластый подросток, отводит мою руку со значком и тычет пальцем в соседа, мол, не стоит давать ему значок.

Тусклый человек в сером плаще отвертывается, исчезает за чьей-то спиной.

— Здравствуйте!

— Русские — хорошо!

— Дружба!

Наверное, эти же люди, — думаю я, — рвутся, ломая полицейские кордоны, к парламенту, требуют очистить свою землю от американских военных баз. Жаль, что у нас так мало времени. Ждут автобусы туристской фирмы, ждут гиды. Эта встреча в порту не предусмотрена расписанием.

Но как она дорога нам! В прохладный апрельский день мы ощущаем японскую весну.

Первые минуты в незнакомой стране донельзя сумбурные. Мы рассаживаемся в автобусе.

— Восьмая группа! — кричит наша голосистая руководительница Вероника Сергеевна. Она несколько раз принимается пересчитывать нас. Тем временем все остальные автобусы с туристами уходят. В нашей группе одного не хватает. Это Игорь Петрович. Он застрял где-то, увлекшись фотографированием.

Наконец автобус трогается. Он описан много раз: мягкие кресла, стопка цветистых проспектов на полках, микрофон в руке гида. В Японии автобус такой же, как везде. Форма у девушки-гида здесь синяя. И есть еще девушка, тоже в форме, — помощница гида. Против водителя прикреплена вазочка, в ней два тюльпана.

— Товарищи! — кричит Вероника Сергеевна. — Мы с вами находимся в Иокогаме.

Мы и так отлично знаем, где мы находимся. Остальное должна рассказать японка на французском языке. Вероника Сергеевна будет переводить на русский язык.

— Впереди Шелковый отель, — тихо говорит тоненькая японка в очках.

— Шелковое что? — переспрашивает ее Вероника Сергеевна. В автобусе все еще довольно шумно. Не кончили ругать Игоря Петровича, виновника задержки.

— Ателье, верно.

— Магазин, — раздается еще одна догадка.

— Минуточку, — говорит Вероника Сергеевна. — Шелковое что, мадемуазель?

Отель уже давно позади.

Бешено ринулась на нас слепящая метель вывесок и рекламы. Я не знаю, есть ли еще где-нибудь в мире такое буйство всевозможных надписей. Да, метель чаинок-иероглифов. Чаинки черные, красные, зеленые. Они ворвались в город, кружатся, оседают на карнизах, на балконах, на асфальте, чернеют на белой дощечке, прибитой к зеленой скамейке у остановки трамвая. Чаинки прилипли к телеграфному столбу, к ленте, протянутой через улицу. Впереди, в кузове трехколесного грузовичка, стоит рабочий в синей рубахе, раздувающейся колоколом, на спине у него печать фирмы, тоже чаинки, черные в белом кружке. Там, над крышей, воздушный шар, а на нем висит лента иероглифов.

Латинские буквы образуют редкие оазисы — это указатели бензоколонок с заморским горючим — «Шелл», «Мобильгаз» — да призывы матросских баров. Иероглифы смущают приезжего своей полнейшей загадочностью. Ведь только что было все предельно понятно там, на портовом причале, среди друзей. А тут… И догадаться немыслимо, что означают чаинки-шифры.

Сквозь многоцветную пургу постепенно проступают потоки пешеходов, автомашины, велорикши, здания. В центре Иокогамы постройки гладкостенные, из камня и бетона. Но вокруг них совсем-совсем особый город.

Есть города-крепости, города-казармы, города, выросшие вместе с фабрикой, с пристанью. Этот же город возник как рынок и в основном остался им. Сгусток серого камня в сердцевине Иокогамы окружен неоглядным морем свинцово-темной черепицы, деревянными домиками в один и два этажа, образующими сплошные рыночные ряды. Или нет, скорее, ярмарочные — такова пестрота вывесок и товаров. Каждый домик-магазин выставил козырек, и все они слиты в нескончаемый навес.

— Дождь тут не страшен, — говорит кто-то.

В автобусе становится шумнее. Вначале мы притихли, огорошенные новизной невиданной Японии. Теперь вопросы точно прорвали плотину. Девушка-гид едва успевает откликаться. Да, в дождь хорошо. Можно пройти весь город и остаться сухим. Да, дождей много, льют летом и зимой.

— Ой, что это? Длинное, желтое, на шесте, вроде рыбы… Эх, проехали!

— Смотрите, смотрите, справа… Канат, а на нем белое… клочки бумаги, что ли…

— Армяне в Японии есть?

Туристы из Еревана держат наготове блокноты, ожидая ответа, — им хочется увидеть заграничных армян, рассказать о Советской Армении.

Игорь Петрович не задает вопросов. У него два аппарата, для цветной и обыкновенной съемки, и он, высунувшись из окна, то и дело пускает в ход один из них. Вид у него крайне озабоченный.

— Как называется эта улица? — вдруг выпаливает он.

Улица никак не называется. Кварталы — те имеют названия или номера, а улицы в Японии, как правило, безымянны.

Автобус между тем уже не мчится, он проталкивается сквозь давку. Во мне вдруг обострилось желание выскочить из него, смешаться с толпой. Ведь пока едешь, чувствуешь себя зрителем в кино. Мучительно хочется покинуть катящийся зал, стать пешеходом.

Лишь после обеда мы освободились от жестких пут расписания и разбрелись по городу. И тут я, сделав первые шаги, растерялся. До чего же легко заблудиться здесь, на улицах, не имеющих названия, среди немых иероглифов! К тому же они досадно одинаковы, эти улицы. Те же навесы, те же ряды телеграфных столбов, кажущихся высокими рядом с низенькими домами. А дома не то что однотипны — нет, но типы здания равномерно повторяются на каждой улице. Вот одноэтажный дом, напоминающий по форме барак. Вот двухэтажный, оштукатуренный, второй этаж в виде грузного куба-мезонина с одним окном.