Вокруг солнце, жара, гомон столицы. Черный красавец в белом саронге — тонкий нос с горбинкой, крепкий подбородок, ясная улыбка — торгует на углу моченым горохом и орешками. У лотка остановился подросток, словно сошедший с полотна итальянского художника, только кожа темнее. На нем полотняные брюки, рубашка навыпуск. По мостовой, обгоняемая машинами новейших марок, тарахтит двухколесная крытая повозка, влекомая смиренным горбатым бычком зебу. Спицы колес расцвечены позолотой, киноварью, охрой, раскрашен и кузов — плетеная, расширяющаяся кверху корзина. На козлах — старик крестьянин. На лбу его три красные полоски, сходящиеся у переносицы, — знак тамилов, почитающих индуистского бога Вишну.

Они, люди нынешнего Цейлона, получили это наследство древних зодчих, воплощенное в Зале независимости. Минули столетия. Рушились сингальские царства под напором тамилов, двигавшихся из Индии, а потом завоеватели расселились по благодатной земле, мирно зажили бок о бок с сингалами, смешались с ними. Золотую Ланку, как зовут остров сингалы, захватили португальцы, затем голландцы, англичане, древние города зарастали джунглями, замечательное наследство, казалось, исчезнет, не дойдет до потомков.

Но оно дошло. Оно не могло пропасть, так же как бессмертная мечта о свободе.

Если мое описание Коломбо покажется читателю неправдоподобным, вычурным, то причина этого Весак.

«Хэппи Весак», — прочли мы на бумажных фонариках, как только поднялись к морскому вокзалу с катера, залепленного рекламой часовых и ювелирных магазинов. Океанский бриз колыхал фонарики — числом десять, по количеству букв праздничного поздравления. И гид в саронге пожелал нам счастливого Весака, блеснув при этом произношением, достойным Оксфорда или Кэмбриджа.

Что такое Весак? Для буддистов — а цейлонцы, прежде всего сингалы, в большинстве буддисты — это дата рождения, духовного просветления и смерти Будды. Ио это еще и национальный праздник всех цейлонцев, так как летописцы к той же дате приурочили высадку царевича Виджайя. Праздник длится два дня, он захватывает всех, сингалов и тамилов, мусульман-арабов, христиан-бюргеров — потомков голландцев, и даже англичане, прижившиеся на Цейлоне, так же привычно говорят в мае: «Хэппи Весак», как зимой: «Хэппи Кристмас», то есть «Счастливого рождества». Зимой в чисто календарном смысле этого слова.

И хорошо, что Весак! Значит, нам повезло. Лишь бы удалось разглядеть и будничное.

У каждого города есть старинное здание или памятник, ставшие эмблемой, как Медный всадник у нас в Ленинграде, как пражский Град, как собор Парижской богоматери. Коломбо — это прежде, всего башня с часами, башня, которой недавно исполнилось сто лет. Я представлял ее себе высокой, смотрящей на океан. Да, именно на океан! Многие портовые города затиснуты в бухты, в устья рек, запрятаны в лабиринты островов, а Коломбо тем и красив, что стоит лицом к чистому простору Индийского океана.

Что-то вроде жалости испытал я, отыскав глазами башню. Совсем она невысока, ее обступили суровые, серые корпуса акционерных обществ и банков, как будто перенесенные из туманного Лондона. Маячный огонь ее уже никому не нужен: на набережной, над черными рифами и кипящей пеной водружен новый маяк. А старая башня, видавшая чайные клипперы и, может быть, схватки с пиратами, отгорожена от океана и словно томится в плену.

Неторопливо шествуют двухэтажные автобусы, как в Лондоне. Зелени почти нет. Здесь, в Форту, — так называется европейская часть Коломбо — нетрудно вообразить себя в Англии. Правда, рядом с английскими вывесками — строки санскрита, а полицейский, регулирующий движение, темнокож, в широкополой шляпе и шортах. Из подъезда выбегает черный мальчик и вежливо подает прохожему визитную карточку магазина Фернандо и сыновей, предлагающих вам свои самоцветы. На обороте вы можете прочесть, когда и какие камни полагается дарить. В мае — смарагд, сулящий верную любовь супруги, в июне — агат, приносящий здоровье и богатство, в июле — рубин, избавляющий от тревог…

Цейлон славится самоцветами издавна, но вообще-то в Форту с его зеркальными витринами мало цейлонского, и в будние дни он попросту скучен. Однако сейчас Весак и сюда внес свои краски. Дойдите до сквера, и перед вами возникнет большое, как фасад трехэтажного дома, яркое, усеянное лампочками панно — сцены из жизни Будды.

— Алло, это радио Бенарес! — раздается из репродуктора.

Гуляющие грызут горох, орешки, жуют бетель, слушают песни Южной Индии, очень популярные здесь.

Минут за десять мы пересекли Форт, и теперь мы в настоящем, цейлонском Коломбо. Здания в один-два этажа, белые, саманные или каменные, бедные и зажиточные, изредка богатые особнячки за железной решеткой, за подрезанными деревцами. Стиль построек диктуется не столько местными вкусами, сколько велением климата: и тут обилие веранд, знакомое по Джакарте. Не сразу замечаешь своеобразную деталь — между стеной и крышей проем, ласточки, вьющие гнезда под стрехой, летают и по комнатам дома. Клеток с певчими птицами мало, зато нет веранды без цветов в подвешенных горшках.

Над тротуаром пылает «пламя джунглей», а там маленькие деревца с сиреневыми цветами — сиреневые облачка, севшие на землю. И курьезное «дождевое дерево». Ночью его листья свертываются в кульки и набирают влагу, а утром раскрываются, и на прохожих падает прохладный дождик. Неуемная природа тропиков не смогла войти лишь в чопорный Форт, но она осадила его, захватив и торговый район Петтах, в котором мы находимся, и, конечно, еще более властно, богатый парковый район Коричных садов.

Сейчас город, красочный сам по себе, торжественно наряден. Повсюду реют пятицветные буддийские флажки — символ пяти заповедей веры. С «пламенем джунглей» спорят панно и плакаты. Маленькие ресторанчики и гостиницы с громкими вывесками: «Дом льва», «Отель принцессы», «Королевские обеды» — пытаются украситься по-королевски. На бечевках, протянутых на веранде и к деревьям, висят фонарики.

Фонарики — символ света, разума, знания. Они непременный атрибут праздника. Я любовался фонариками в Японии, но сейчас пальму первенства хочется вручить цейлонцам. Сколько вкуса, изобретательности! Фонарики круглые, многогранные, цилиндрические, со стенками гофрированными и гладкими. Накануне Весака идет соревнование искусников, кто лучше склеит фонарик. Клеят в каждом доме, в каждой семье. Клеят из простейших материалов — бумаги, палочек, клеят целые люстры, наращивая подвески в геометрической прогрессии: к одному фонарю четыре, к каждому из этих четырех — еще четыре… С нетерпением ждешь, когда зажжется такое дивное сооружение, мерцающее среди зелени матовой узорчатой бумагой, увешанное фестонами и лентами.

Разумеется, вечером-то и ощущаешь как следует пульс праздника. По Марадана роуд, главной улице торгового Петтаха, густо, плечом к плечу, движется толпа. Машины вязнут в ней. Фонарики-светлячки несчетными огнями встречают темноту. Среди них уличные фонари выглядят одинокими и ненужными. В сиянии электрических лампочек — лица множества будд, ленты лозунгов. Отблески играют на вдетой в нос тамилки золотой звездочке с камешком, заставляют пылать многоцветные сари.

Толпа течет неторопливо, никто не толкается, совсем не видно пьяных. Слегка коснувшись вас, цейлонец смотрит с милой улыбкой. Извиняться в данном случае, в тесноте, не требуется, и все-таки он дает вам понять, что вы сжаты в толпе не нарочно, ведь это Весак!

Мужчины, женщины, дети… Говорят, полумиллионное население Коломбо возрастает в эти два дня до двух миллионов. Все, у кого есть время и отложено хоть немного рупий, устремляются в столицу. Хватит на проезд, на горсточку гороха — и ладно. Спать можно на улице. Когда же и отвести душу бедняку, как не в дни Весака! Рупора неистовствуют. Створки ларьков распахнуты, в них пестрота дешевых сластей, разрисованных платков, рубашек, россыпь колец, подвесок в виде цветов, слонов и змей. Кому не вскружит голову феерический Весак!