Прототипами Билли Пилигрима и других персонажей «Бойни номер пять» стали однополчане Воннегута и его товарищи по плену. О некоторых из них он рассказывает в первой главе (документальной). Гиффорд Бойес Доксси, другой военнопленный, сидевший «в том же шталаге (Stammlager IV-B[473])», что и Воннегут, свидетельствует, что «фрагменты “Бойни номер пять”, описывающие исторические события тех дней, невероятно точно соответствуют моим собственным воспоминаниям о том времени, хотя Воннегут, разумеется, изменил имена и объединил некоторые фигуры в одну». В одном из ранних черновиков «Бойни» используется реальное название лагеря, где они содержались: «Ночью мы добрались до Шталага IV-B»[474].
А прототипом воннегутовского Килгора Траута предположительно послужил фантаст Теодор Старджон. Вот слова самого Воннегута:
Так сказано даже в его [Старджона] некрологе в «[Нью-Йорк] таймс» ‹…›. Меня это привело в такой восторг – там прямо посреди некролога написано, что он вдохновил Курта Воннегута на создание Килгора Траута[475].
В рассказе «Долгая прогулка в вечность» Воннегут использует как прототип самого себя. Всем, кто хорошо его знал, этот автопортрет представляется вполне точным – по крайней мере в следующих строках:
– Прогуляемся? – с ходу предложил он.
Вообще-то Ньют был очень застенчивый, даже с Кэтрин. Свою застенчивость он скрывал за отсутствующим тоном, как будто мысли его витали где-то высоко-высоко: у собеседников складывалось впечатление, что они разговаривают с тайным агентом, находящимся при исполнении некоего важного, благородного и зловещего задания в каких-то далеких краях и вот ненадолго устроившего себе передышку здесь. Ньют всегда так разговаривал, даже если живо интересовался предметом беседы[476].
В предисловии к книге «Между временем и Тимбукту» (это сценарий телефильма 1972 г., который стал экранизацией сразу нескольких его рассказов) Воннегут объясняет, почему после погружения в театр и кинематографию вернулся к прозе:
Я снова стал энтузиастом печатного слова. Теперь я понимаю, что мне и следовало всегда быть таковым, ведь я хочу служить персонажем во всех своих писаниях. В печатном тексте я отлично могу это проделывать. А вот в фильмах автор всегда куда-то исчезает, уж не знаю почему. Всем появлявшимся до сих пор экранизациям моих вещей не хватает одного персонажа. Этот персонаж – я.
Не то чтобы я был такой уж блистательный персонаж. Я просто хочу сказать, что всегда подстраивал так, чтобы включать самого себя в свои истории (не знаю, шло ли им это на пользу). И сейчас я уже не могу перестать. Как и большинство романистов, я делаю это исподволь, так что на пленку такого автора не перенесешь[477].
Вне зависимости от того, «подстроено» это или нет, авторское «я» и множество сторон авторской личности так или иначе проявляются в персонажах, создаваемых автором. Чем больше граней своей личности вы способны понять и отразить, тем больше вы растете и тем лучше будет ваша художественная проза. Вы, так сказать, повстречаете самого себя на реке.
Глава 27
Звучание прозы
Любую историю формирует завязка, но автор должен позаботиться о языке и настроении[478].
Расслабленно-ленивый или четкий и заостренный, пышный или минималистичный… – нам многое удается узнать и почувствовать о времени, месте, персонажах, общем ощущении текста по его звучанию.
Автор художественной прозы должен предоставить нам, помимо всего прочего, убедительный диалог. Это настоящее искусство. Всякий, кому доводилось записывать чью-нибудь речь и затем пытаться превращать эту дословную запись в литературный текст, обнаруживал, каков он, реальный разговор, сколько в нем повторов, эканий, хмыканий и всяческих «ну», как его смысл зависит от интонаций и жестов.
Ну да, Курт Воннегут утверждал, что в его родном Индианаполисе «обычная речь звучит словно жестянка, разрезаемая ленточной пилой». Однако на самом-то деле он отлично слышал звучащую речь и отлично умел передавать ее в тексте.
Вероятно, вы тоже так можете. Развивайте в себе это умение.
Воннегут часто читал свою прозу вслух. Его выросшие дети вспоминают, как в Барнстейбле слышали это чтение, доносившееся из его кабинета. «Отец постоянно работал над своими текстами, снова и снова бормоча себе под нос то, что уже сделал, покачивая взад-вперед головой, помогая себе жестами, меняя тональность и ритмику слов», – вспоминает его сын Марк[479].
А вот слова самого К. В.:
Там, на мысе Код, я действительно говорил сам с собой, а потом перестал – толком не знаю почему. Видно, боялся, как бы кто-нибудь не услышал и не сволок меня в психушку. Но когда я был помоложе, то всегда вначале произносил вслух все речи, которые готовил, и вообще пробовал на слух фразы, которые писал, старался узнать, легко ли их проговорить[480].
Другие прозаики, славящиеся стилем (скажем, Грейс Пейли[481]), проделывали то же самое. Читая текст вслух, вы слышите его не так, как при обычном безмолвном чтении, когда голоса звучат лишь у вас в голове.
~
Будучи прозаиком, вы имеете возможность вволю экспериментировать со звучанием. Вы можете имитировать речь разных людей, играть со стилем повествования, менять тональность и интонации – в зависимости от того, какую историю вы рассказываете. Но при всем при том существует ваш собственный узнаваемый писательский голос. (Во всяком случае он должен существовать.)
КУРТ ВОННЕГУТ-МЛ.
Скаддерс-лейн
Западный Барнстейбл
Массачусетс
11 июня 1968 г.
Дорогие Стивен и Сьюзен,
мы очень опечалены тем, что не будем иметь удовольствие видеть вас у себя. Умоляем вас прибыть когда-нибудь позже.
Я какое-то время изучал антропологию в Чикагском университете, и тамошние спецы по физической антропологии страшно злились на Господа, так скверно сотворившего зубы. Они держатся всего лет двадцать – совершенно ничтожное время.
Между прочим, Стивен, твое превосходное письмо стало для меня первым признаком того, что ты можешь высказываться на бумаге и комично, и раскованно. Все прочие твои тексты были ужасно мрачными, книжными, французскими. Попробуй-ка побыть в них настоящим южноафриканцем – и посмотри, что из этого выйдет. В «Нью-Йоркере» тебя тогда страстно полюбят, и гонорары польются рекой.
В Лондоне меня познакомили с Майклом Сиссонсом, заявив, что это самый крутой из местных литагентов. У меня же сложилось такое впечатление, что он был бы столь же счастлив и успешен, занимаясь продажей недвижимости.
Насчет Чили: когда Нельсон Олгрен впервые встретился с Хосе Доносо, он сурово поглядел на Хосе и изрек: «Думаю, очень славно родиться в такой длинной и узкой стране».
Мой гуггенхаймовский год подходит к концу[482]. Я уже получил последний чек. За этот год я дописал свою книгу про войну, сочинил небольшой сценарий для фильма, сделал несколько статей и обзоров. Вот так. Ну и хватит про этот год.
Обнимаю.
