Глава 16
Талант
Журналист Paris Review однажды задал Воннегуту два фундаментальных вопроса о начинающих авторах художественной прозы:
ИНТЕРВЬЮЕР: Но тут же нужен талант?
ВОННЕГУТ: Талант нужен везде. Я какое-то время продавал машины марки «Сааб» на мысе Код. Записался в школу механиков, из которой меня с треском вышибли. Таланта не было[305].
Воннегуту достаточно часто случалось проваливать дела, к которым у него не было особого таланта, и он нутром чуял: наличие ниспосланной Господом одаренности в чем-то – необходимое условие для того, чтобы добиться успеха в этом «чем-то».
Просто выяснилось, что я могу писать лучше многих других. У всякого есть что-то такое, что он может делать с легкостью, даже не представляя, почему другим это же занятие доставляет такие трудности. Для меня это было писательство. Для моего брата – математика и физика. Для моей сестры – рисование и скульптура[306].
«У него было обостренное чувство языка[307], – вспоминает Марк Воннегут о своем отце. – В восемьдесят с лишним лет отец все еще быстро решал кроссворды из “Нью-Йорк таймс” ‹…›. Стоило мне сказать ему, что глагол обычно стоит в конце, он с ходу начал переводить мои домашние задания по латыни, хотя латынь не изучал никогда»[308].
В том же интервью Paris Review, чуть раньше, Воннегут называет писательство профессией[309]:
ИНТЕРВЬЮЕР: А это профессия?
ВОННЕГУТ: Да. Плотник строит дома. Механик ремонтирует машины. Рассказчик занимает свободное время читателя так, что читатель не считает это время потерянным.
‹…›
ИНТЕРВЬЮЕР: Как вы думаете, можно ли научить человека писательскому мастерству?
ВОННЕГУТ: Примерно так же, как гольфу. Профессионал укажет вам на очевидные недостатки стойки и замаха[310].
Если у вас нет задатков к такому замаху, которые есть у будущего спортсмена, вы никогда не станете профи. Курт «не очень-то верил, что можно обучить человека писать, если в нем изначально нет соответствующих способностей»[311].
~
Ну да, писателю требуется талант. Но это лишь одна из составляющих, необходимых для создания хорошей художественной прозы. И если ваша одаренность – не выдающаяся, это еще не значит, что вам не следует стремиться писать.
‹…› Я был посредственностью и на факультете антропологии в Чикагском университете после Второй мировой. Там практиковалась отбраковка, как и везде. То есть были студенты первого сорта, которые определенно станут антропологами, и лучшие преподаватели факультета брали их под свою неусыпную опеку. Студенты, принадлежащие ко второму сорту… могли бы стать посредственными антропологами, но с большей пользой применили бы свои знания о Homo sapiens в других областях ‹…›.
Третий сорт, к которому принадлежал я, мог с тем же успехом состоять из мертвецов – или изучать химию[312].
На самом-то деле Воннегут как студент-антрополог не относился к этой третьей группе. Он поместил себя в нее для пущего драматизма, а еще – ради эдакой шуточки для тех, кто понимает, ибо в химии он, мягко говоря, не блистал. На самом-то деле Воннегут, как выяснилось, занимает вполне твердые позиции во второй группе – тех, кто мог бы с пользой «применить свои знания… в других областях». Химия пробудила в нем общий интерес к науке. Антропология во многом сформировала его мировоззрение. Где же тут неуспех?
Да и вообще, что такое «неуспех»? В этом случае – просто не тот результат, которого ожидали.
~
Такие вопросы возникают снова и снова. «Можно ли действительно научить кого-нибудь писать?» – спросил один из редакторов The New York Times у Воннегута, как раз когда тот готовил для этой самой газеты статью на эту самую тему. Такое предположение – пережиток одной легенды, заявит Воннегут в этой статье [ «Наперекор крутым парням»]:
‹…› Из тех времен, когда американские писатели мужского пола вели себя как Хамфри Богарт, дабы доказать, что, хоть они и обладают повышенной чувствительностью и любят красоту, они все-таки вовсе не гомосексуалисты. Итак, Легенда. Такого вот крутого парня, забыл, кого именно, попросили выступить на творческом семинаре. И он сказал там: «Да какого черта, что это вы тут делаете? Ступайте домой, приклейте задницу к стулу и пишите, пишите, пишите, пока у вас башка не отвалится!». Ну, или что-то в этом роде. ‹…›
Того типа из “Нью-Йорк таймс”, который интересовался, можно ли научить кого-нибудь писать, научили писать редакторы. А что касается того крутого парня, который заставил студентов и их преподавателя ощутить себя какой-то дрянью, которую притащил кот (вероятно, он еще и на пол плюнул, выдав им свою тираду), то он, скорее всего, как и я, подавал своим будущим издателям рукописи, которые так же нуждались в ремонте, как и то, что я получаю от студентов мастерской.
В общем, мой ответ: послушайте, ведь учителя писательского мастерства существовали задолго до того, как появились курсы писательского мастерства. Такие люди назывались – и продолжают называться – редакторами[313].
Возможно, тот «крутой парень», о котором он рассказывает, – это Нельсон Олгрен, писатель, который тоже преподавал в этой мастерской. Он тоже (как и Бурджейли, как и сам Воннегут) вел у нас курс под названием «Формы художественной прозы» – и с нагло-презрительным видом удивлялся, с чего это мы пришли в университет, пытаясь научиться писать. Я сразу поняла, что Олгрен – настоящий мастер. Но, черт возьми, как же мне хотелось спросить у него: зачем же он торчит перед нами на кафедре, не гнушаясь получать деньги за свои уроки и тратя свое собственное время на эти наставления, коль скоро они так бесполезны? Может, ему лучше было бы и дальше шнырять по сомнительным чикагским улочкам, где он, видимо, и приобрел когда-то свои литераторские умения?
Воннегуту, надо признать, тоже было свойственно некоторое позерство, но он все-таки не делал вид, будто его писательский талант в готовом виде ниспослан ему напрямую Зевсом-громовержцем.
И он не путал жизненный опыт с писательским мастерством.
Когда в одном из интервью 1970 г. его спросили, повлиял ли на него «какой-нибудь конкретный писатель или стиль», Воннегут ответил так:
Нет, хотя сам я считаю себя «научившимся» писателем, а ведь среди авторов, которые активно пишут и печатаются, мало кто в таком признается. Вот что я имею в виду. В школе у нас выпускалась ежедневная газета, я в ней работал, и, поскольку я писал в ней для таких же школьников, как я, а не для учителей, мне было очень важно, чтобы они понимали то, что я говорю. Так что простота моих писаний – и это, между прочим, не какое-то плохое качество – объясняется тем, что моя тогдашняя читательская аудитория состояла из старшеклассников. Кроме того, сама идея незамысловатого стиля тогда носилась в воздухе: ясность, более короткие предложения, сильные глаголы, не напирать на всякие там наречия и прилагательные – ну, и тому подобное. А поскольку я и без того верил в достоинства прозы такого типа, я стал довольно-таки «обучаемым» по этой части и очень усердно работал, чтобы добиться как можно большей ясности и чистоты стиля.
Когда я пришел в Корнелл, опыт работы в ежедневной газете… позволил мне стать большой шишкой в корнеллской «Дейли сан». Думаю, именно это постоянное взаимодействие с газетной аудиторией сформировало мой стиль. И потом, я специализировался на химии, так что всякие высоколобые преподаватели литературы наставляли меня мало.
‹…› Мои руководители в «Сан» давали мне множество советов, которые опять-таки касались ясности, экономности текста и прочего в том же духе ‹…›. Журналы в ту пору процветали, и их редакторы неплохо знали, что это такое – правильно рассказать историю, хорошо изложить сюжет ‹…› И еще надо иметь в виду: вам приходилось делать то, что они вам говорят, иначе вы не смогли бы продать им ваш рассказ. ‹…› Так что я с самого начала проходил подготовку по части основных журналистских приемов – и мои наставники были настоящие мастера своего дела, в самом реальном смысле. Надеюсь, я достаточно ясно дал понять, что эти редакторы не были какими-то презренными тиранами. Это были сведущие профессионалы, увлеченные своей работой. Главное – я хочу сказать, что меня научили писать так, как я пишу сейчас [курсив мой. – С. М.][314].
