‹…› Когда человек умирает, нам это только кажется. Он все еще жив в прошлом, настоящем и будущем ‹…›. Все моменты прошлого, настоящего и будущего всегда существовали и всегда будут существовать.
‹…›
Когда тральфамадорец видит мертвое тело, он думает, что этот человек в данный момент просто в плохом виде, но он же вполне благополучен во многие другие моменты. Теперь, когда я слышу, что кто-то умер, я только пожимаю плечами и говорю, как сами тральфамадорцы говорят о покойниках: «Такие дела»[519].
По словам Билли, это отношение к смерти – «самое важное», что он узнал на планете Тральфамадор. Но, поскольку в тексте фраза «Такие дела» повторяется всякий раз, когда кто-то умирает, а тральфамадорское объяснение дается лишь однажды, эти слова постепенно обретают (по крайней мере в моем восприятии) роковой вес, становятся равнозначны тяжелой поступи старухи с косой и утрачивают оттенок проповедуемого тральфамадорцами невероятно легкомысленного отношения к бытию.
~
Звучание и ритм текста сами по себе могут нести определенный смысл, а уж повторы этих звуковых и ритмических единиц – тем более.
«So it goes» («Такие дела») – путешествие, совершаемое языком в три этапа. На третьей стадии, после относительно протяжного звука, он опускается, словно бы смирившись (или по крайней мере такое создается ощущение).
Дробь барабана с ревербератором[520], под который маршируют марсианские солдаты в «Сиренах Титана», воздействует непосредственно на слух, минуя обычную словесную логику:
Дрянь-дребедень-дребедень-дребедень,
Дрянь-дребедень, дребедень.
Дрянь-дребедень,
Дрянь-дребедень,
Дрянь-дребедень-дребедень[521].
Эта барабанная дробь открывает главу «Дрянь и дребедень» и повторяется еще четырежды – на протяжении ее девяти страниц (если у вас обычное издание в мягкой обложке). Литературный критик Джером Клинковиц отмечает: «К концу главы эта чепуха делается совершенно осмысленным утверждением о свободе и рабстве – более действенным, чем любой спич»[522].
В том же романе мы встречаем гармониумов – меркурианских существ, чей словарь весьма ограничен. Он тоже оказывает магическое воздействие на читательский слух, но противоположное – благодаря певучим повторам:
У них всего два возможных сообщения. Причем первое – автоматический ответ на второе, а второе – автоматический ответ на первое.
Первое: «Вот и я, вот и я, вот и я!»
А второе: «Как ты рад, как ты рад, как ты рад!»[523][524]
Если эти возгласы свести к единичным фразам «Вот и я» и «Как ты рад», они утратят свою чарующую (как в детских песенках) музыкальность, полную глубокого смысла.
~
В «Завтраке для чемпионов» описывается такой сюжет, придуманный Траутом:
Это была история планеты, где язык все время преобразовывался в чистую музыку, потому что жившие там существа обожали звуки. Слова превращались в музыкальные аккорды. Фразы превращались в мелодии. Для передачи информации они совершенно не годились, потому что уже никто не знал, да и знать не хотел, что слова означают.
Поэтому правительство и торговые организации планеты были вынуждены, для поддержания своей деятельности, без конца изобретать новые, все более уродливые слова и словосочетания, чтобы их было никак невозможно превратить в музыку[525].
Глава 28
Облик прозы
Письменная речь принадлежит к числу изобразительных искусств.
Визуальные средства, которые называются пунктуацией (знаки препинания и другие инструменты), показывают читателю, где сделать паузу, где остановиться. Они извещают вас о том, что более (или менее) важно. Кавычки или тире могут дать вам понять: кто-то говорит. Начало нового абзаца может свидетельствовать о том, что сейчас вам будет представлена новая группа мыслей, новый смысловой отрезок. Если же после очередного абзаца идет пустая строка, это может сулить перемену темы, времени действия, точки, с которой рассматривается происходящее.
Et cetera.
Читая текст без знаков пунктуации и/или без разбиения на абзацы, вы быстро убедитесь, как сильно всякого рода визуальные сигналы помогают расшифровывать текст.
Я особенно четко поняла, как важна зримая сторона прозы, когда вела коррективный курс письма и обнаружила, что студенты, читая свои сочинения вслух, необязательно читают именно то, что написано. Они нередко читали то, что намеревались прочесть: в процессе чтения их мозг словно бы работал автокорректором. Они толком не видели того, что было на странице.
Прочтите-ка следующий фрагмент. Он послужит еще одним подтверждением особенностей нашего зрительного восприятия текста.
Типогликемия
Я не мглоа повреить, что я дестйивтельно смуею пноять, что я чтиаю. Таквоа уж феонменаьлная сила челоевческого сонзания. По даыннм ондого исселдвоания, проевденного в Кембриждском униеврсеитте, неавжно, ккаов поярдок букв в слвое, коотрое вы чтиаете, вжано лшиь, чтбоы првеая и втроая бкувы блыи на мсете. Все прочее мжоет расплоагаться в плойнешем бепсоядрке – и вы все равно протчете это без вскяих прболем. Птоому что члеовеческий мзог чтиает слвоа не по бкувам: он всопрниимает слвоо в целом. Потярсающе, првада?
~
Ведя занятия в Писательской мастерской, Курт Воннегут попутно рисовал на доске всякие картинки и завитушки. Его отец и дед были архитекторами, сестра – талантливой художницей, его дочки профессионально занимаются живописью, сын (врач и писатель) тоже рисует картины. Дом, где Курт провел раннее детство, спроектирован его отцом, и это невероятно красивое строение. Поэтому неудивительно, что Воннегут с самых первых лет жизни чутко настраивался не только на слышимую, но и на зримую сторону бытия – и учился относиться к ним с особым вниманием.
Воннегут обнажает визуальный аспект своего стиля в «Бойне номер пять» – с помощью придуманных им инопланетян-тральфамадорцев:
Разумеется, Билли не умел читать по-тральфамадорски, но он хотя бы увидел, как эти книги напечатаны: небольшие группы знаков отделялись звездочками. Билли предположил, что эти группы знаков – телеграммы.
– Точно, – сказал голос.
– Значит, это действительно телеграммы?
– У нас на Тральфамадоре телеграмм нет. Но в одном вы правы: каждая группа знаков содержит краткое и важное сообщение – описание какого-нибудь положения или события[526].
В одном из интервью Воннегут объяснил, как пришел к такому стилю:
Мои начальники в «Сан» [газете Корнеллского университета] вечно давали массу советов ‹…›. Теория состояла вот в чем: гигантские абзацы обычно как-то не побуждают читателей к чтению, и вообще из-за них газета смотрелась бы по-уродски. Стратегия этих редакторов была в первую очередь визуальной: коротенькие абзацы, часто – всего из одного предложения. Судя по всему, такой подход неплохо работает. Еще тогда, в «Сан», мне показалось, что он годится и для меня, и для читателей. Потому-то я и не расстался с ним, когда решил зарабатывать на жизнь писанием прозы[527].
~
Как и у всякого писателя или художника, стиль Воннегута эволюционировал.
Ваш тоже будет.
