Глава 9
О том, что возвышает душу
Главное преимущество занятий любым искусством, даже если вы делаете это не очень-то хорошо, состоит в том, что они позволяют вам возвышать собственную душу[163].
Воннегут много раз высказывал эту идею в самых разных формулировках – особенно по мере того, как делался все старше. «Писательство было для отца чем-то вроде духовного упражнения, – отмечает его сын Марк. – Это было единственное, во что он по-настоящему верил»[164].
~
Олдер Ярроу, автор книг о винах, ежегодно помещает в своем блоге следующую историю о Воннегуте (дабы ободрить тех, кто решается писать о вине за совсем небольшие деньги):
Однажды весной я ходил на занятия литературного семинара, где нас учили писать художественную прозу. Нашей преподавательнице удалось договориться со своим близким другом о том, чтобы он провел за нее одно занятие – для нас, пылких студентов колледжа с горящими глазами. Нас было двенадцать, а заменой стал не кто иной, как Курт Воннегут. Первое, что он сказал нам своим звучным хрипловатым голосом, слегка ссутулившись в неуютной, тускло освещенной аудитории: «Роман умер. Никто больше не читает художественную прозу. Америка отказалась от собственного воображения. С этим покончено».
Насколько я помню, потом он еще какое-то время разглагольствовал перед нами, куря сигареты одну за другой. Может, насчет сигарет я и выдумал, но я точно помню его слова – и его ответ на вопрос, который кто-то из нас сумел робко пропищать в конце его тирады:
– Стало быть, вы хотите сказать… э-э… что нам вообще лучше позабыть о писательстве?
Тут мистер Воннегут (разумеется, предварительно потушив сигарету в пепельнице) сел несколько прямее и, слегка блеснув глазами, ответил:
– Ну уж нет. Поймите меня правильно. Вы никогда не сумеете зарабатывать себе на жизнь писательством. Черт побери, вы вообще можете помереть от всех этих попыток. Но это не значит, что вам не надо писать. Вы должны писать по тем же причинам, по каким должны учиться танцам. По тем же причинам, по каким следует выучить, какой из вилок орудовать на шикарном званом обеде. По тем же причинам, по каким надо повидать мир. Это хороший тон[165].
Воннегут обращался к студентам колледжа, только начинавшим учиться писательскому мастерству. Тем, кто твердо решил посвятить себя писательству, он говорил то же самое, но более веско:
[Вспоминается] высказывание Билла Гейтса: «Погодите, скоро вы увидите, на что в действительности способен ваш компьютер». Но ведь это не чертовы компьютеры, а вы, человеческие существа, созданы для того, чтобы показать, на что вы способны. Вы способны на настоящие чудеса, если только приложите к этому необходимые усилия[166].
И еще:
На жизнь этим [искусством] не заработаешь. Это просто свойственный человеку способ делать жизнь более сносной. Занятия искусством (даже если это у вас не очень-то получается) возвышают душу, черт побери[167].
~
Итак, занятия искусством «возвышают душу». Это может показаться расплывчатой банальностью. Что Воннегут имеет в виду, говоря о «возвышении души»? Что такое «душа»?
В словаре Вебстера указано, что это:
● духовная или нематериальная часть человека или животного, которая считается бессмертной;
● нравственная или эмоциональная природа человека либо его ощущение собственной уникальной личности.
А вот определение Рабо Карабекьяна, художника из «Завтрака для чемпионов». Растолковывая свое полотно, выполненное в стиле абстрактного экспрессионизма, огромную зеленую картину, которую пересекает вертикальная полоса из оранжевой флуоресцентной ленты, он говорит [далее курсив мой. – С. М.]:
– ‹…› Это – образ сознания каждого животного. Это – нематериальная сущность всякого живого существа, его «я», к которому стекаются все познания извне. Это – живая сердцевина в любом из нас: и в мыши, и в олене, и в официантке из коктейль-бара. И какие бы нелепейшие происшествия с нами ни случались, эта сердцевина неколебима и чиста. ‹…› Наше сознание – это именно то живое, а быть может, и священное, что есть в каждом из нас. Все остальное в нас – мертвая механика[168].
~
Как же «возвышается» (растет) наша душа – наше сознание? Вот некоторые пути, способы и средства.
Воннегут отмечает в предисловии к своему первому сборнику нон-фикшн:
В моей документальной прозе я нахожу мало свидетельств того, что я сколько-нибудь повзрослел. Я не могу отыскать там ни одной идеи, которую не стянул бы у кого-то еще и с важным видом не провозгласил бы к тому времени, как добрался до седьмого класса школы.
А вот мои приключения, связанные с написанием художественной прозы, куда более удивительны и увеселительны – во всяком случае для меня. Возможно, в этой области я все-таки действительно немного вырос и развился. Славно, если это так. Это доказало бы, что плоды воображения сами обладают способностью созидать.
Если человек, обладающий явно дюжинным умом, как у меня, посвятит себя рождению такого вот плода воображения, этот плод, в свою очередь, будет заманивать этот дюжинный ум в состояние большей разумности. Джеймс Брукс, мой друг-художник, поведал мне прошедшим летом: «Я наношу на холст первый мазок. А после этого за дело берется уже сам холст – он выполняет не меньше половины работы». То же самое можно сказать о писчей бумаге, ваяльной глине, кинопленке, колеблющемся воздухе, обо всех безжизненных субстанциях, которые человеческим существам удается обратить в наставников и в товарищей по играм.
‹…› Поэтому теперь я верю: единственный способ, каким американцы могут возвыситься над своей дюжинностью, достаточно повзрослеть, чтобы спасти себя и помочь спасти нашу планету, состоит в том, чтобы, преисполнившись энтузиазма, завязать тесные отношения с плодами собственного воображения. Правда, сам я не особенно доволен продуктом собственного воображения – моей художественной прозой. На меня просто производят впечатление те нежданные откровения, которые дождем льются на меня, когда моя работа состоит в том, чтобы давать волю своему воображению: тут очень большой контраст с теми дубоватыми, насквозь знакомыми идеями, которые загромождают мой стол, когда моя работа состоит в том, чтобы поведать правду [курсив везде мой. – С. М.][169].
Почему обязательно должно быть так? Даже если вы просто записали правду на бумаге, вы уже чего-то да стоите. Писать – значит проявлять щедрость, даже по отношению к себе. Нечто произошло, и вы, свидетель событий, записываете их. Вы мыслите и наблюдаете особым образом, по-особому подаете события, благодаря чему проявляете свою индивидуальность и подтверждаете ценность ваших переживаний.
Но, когда вы пишете художественную прозу, перед вами открываются врата, ведущие в тайны воображения и подсознания, то есть во все то, что может быть скрыто от нашего сознания.
Луиза Десальво, профессор колледжа Хантера, написала замечательную книгу под названием «Писательство как способ исцеления». Она утверждает, что к исцелению ведет не всякое писание (тут малоэффективны «свободное письмо», или объективное описание пережитой травмы, или бездумные попытки «выговориться»), и перечисляет определенные методы, которые помогают исцелиться: «Подробное описание травматических или огорчающих событий и наших чувств по их поводу в тот момент и сейчас – единственная разновидность создания текстов о травмах, которые связываются в клинических наблюдениях с улучшением здоровья».
