Собственно говоря, повествователь (Джон) так никогда и не напишет эту книгу. Вместо этого с ним много что происходит. (Упомянем лишь, что он делается боконистом.) Много что произошло и с Куртом Воннегутом на его пути к написанию «Бойни номер пять» – и происходит со всяким писателем, пока он пляшет под музыку своего собственного, особенного материала.
~
В Библиотеке имени Лилли при Университете штата Индиана, где хранятся многие рукописи Воннегута, я разыскала кое-что из того, что он называл полнейшей чушью. Было очень трогательно держать в руках столько страниц, явно свидетельствующих о том, как усердно Воннегут пытался составить связное повествование – то таким путем, то эдаким. Это, можно сказать, прямо-таки надрывало сердце.
Он пробовал разные названия: «Пленные», «Мы в плену», «Катящиеся ночные горшки и пылающие детские коляски», «Кальвадос». Есть тут и заглавие «Бойня номер пять» с подзаголовком «Комедия манер»[130].
Он примерял разных главных героев: Майлоса Вернона, архитектора, живущего на мысе Код; Билли Пилигрима, торговца «понтиаками», живущего на Среднем Западе; Дэвида Максуона, сына священника-унитариста; он пытался рассказывать эту историю от лица неизвестного.
Он пытался по-разному подходить к одним и тем же событиям, ситуациям, людям. Они появляются и в окончательном варианте книги, но в многочисленных черновиках он работает с ними иначе.
Попутно он делал заметки. На семинаре он рассказывал нам, что когда-то выстраивал цветными карандашами подробные сюжетные схемы на огромных листах бумаги и кнопками прикреплял их к стенам своего рабочего кабинета. Он описывает этот процесс в первой главе «Бойни номер пять»[131].
Он пробовал использовать визуальные методы подачи. В одном черновике, набросанном в хронологическом порядке развития событий, он печатал строчки и буквы всё теснее и теснее – по мере того, как история близилась к моменту, когда на Дрезден сбросили зажигательные бомбы. Когда повествование дошло до дня этой бомбардировки (13 февраля 1945 г.), текст уже представлял собой сплошную черноту[132].
Написать фрагмент о Дрездене (на 6000 слов).
Возьмите двадцатиоднолетнего парня, который видел в своей жизни только Индианаполис, Луисвилл, Цинциннати да Чикаго и больше почти ничего, и по-быстрому отправьте его в Европу, и пускай он одну ночку проведет в военном лагере во французских лесах, а потом пару дней пробудет на передовой, так и не увидав никакого Парижа, он будет участвовать в заведомо проигрышном бою, его возьмут в плен, отправят в Дрезден, на работы, чтобы он не зря ел свой хлеб, – вот это и будет тот парень, каким я был когда-то, и этот парень попал в первый старинный и прекрасный город, какой ему доводилось видеть в жизни.
А поскольку мой отец был архитектор…
Глава 6
Прорыв
Каким же образом Курт Воннегут все-таки сумел прорваться к «Бойне номер пять» в ее окончательном варианте? Банальный ответ: он стал достаточно зрелым в смысле возраста, достаточно дистанцировался от самих событий, приобрел достаточно опыта как писатель. А дальше в дело вступило счастливое сочетание Судьбы и Обязательств.
Он получил работу преподавателя в той самой Писательской мастерской Айовского университета (в 1965–1967 гг.). Он попал в сообщество писателей – с соответствующей атмосферой, с вечными разговорами на профессиональные темы. Он стал получать стабильный заработок. И он решил проявить упорство и все-таки написать свою книгу о войне, не пожалев на это усилий.
В те бурные дни (тут и рост Движения за гражданские права[133], и война во Вьетнаме, и всплеск «контркультуры»…) активно обсуждалось – помимо всего прочего – соотношение формы и содержания литературных текстов. Над этим прямо-таки ломали копья, что отлично понимали участники мастерской. Трумен Капоте и Том Вулф перевернули вверх тормашками понятие объективности в журналистике. Джон Барт (однажды замечательно представивший свою работу в Айовском университете), Хорхе Луис Борхес (посетивший университет в качестве приглашенного лектора), Роберт Кувер (его взяли преподавать после ухода Курта)[134] и Хулио Кортасар – называю лишь некоторых – вовсю наслаждались играми с формой, разрушая всевозможные устоявшиеся литературные конвенции. Критики вовсю группировали их, приклеивали им ярлыки. Тогда-то и расцвели эти понятия – новая журналистика, магический реализм, метапроза. Роберт Скоулз, критик, преподававший в Айовском университете, написал программную работу «Выдумщики» – о новых течениях в художественной прозе. К «выдумщикам» он отнес и Курта Воннегута.
Книга кончается такой картинкой: Майк Палайя одновременно испражняется и ест. О’Хэйр это запомнил.
Парень, который ни за что не поделится табаком. Он готов только меняться.
Пребывание в Шталаге. Выжимание табака, вора кидают в выгребную яму за то, что украл. Русские торгуют сигаретами, пропитавшимися мочой.
Том Джонс и его револьвер.
Гомосексуальные браки.
Лер и его странный глаз.
Как Джо Кроун пролил суп. Попадает в больницу, бессмысленно таращится. Его хоронят в бумажном костюме, со всеми воинскими почестями.
Порой, когда на меня нападает жуткий пессимизм, я задумываюсь о том, как жесток к себе современный человек, и мне кажется, что все мы – словно голодные люди в развалинах, пожирающие холодные краденые бобы из консервной банки, и при этом мы сидим орлом и гадим. Я представляю, как нас арестовали за кражу этих бобов, как над нами вершат праведный суд на каком-то иностранном языке, как нас расстреливают четыре врага, как нас хоронят четыре друга, они потрясены, но все равно изрекают всякие философические сентенции.
Но обычно у меня не возникает таких ощущений. Большинство дней обходится без них. Слава богу, плохих дней сравнительно мало.
Добавлены рукописные строчки:
Расскажи-ка мне еще про Иисуса Христа. Я хочу быть христианином. Расскажи-ка мне еще…
Редакция газеты The New York Times предложила Воннегуту написать рецензию на новое издание «Полного словаря английского языка», выпущенное Random House. И он написал ее в своем стиле – честно и без обиняков. Он процитировал слова Беннетта Серфа, главы издательства Random House. Когда того спросили, следовало ли Линдону Джонсону прибегать к разговорным выражениям, публично говоря о войне во Вьетнаме, он ответил: «Сейчас не такие времена, чтобы президент Соединенных Штатов переживал насчет соблюдения норм классического британского английского». Рецензия Воннегута попалась на глаза Сеймуру Лоуренсу, который когда-то был вице-президентом Random House и работал как раз под началом Серфа. Теперь Лоуренс работал в Delacorte, выискивая новых авторов. И он встретился с Воннегутом, который рассказал ему, что работает над «Бойней номер пять», но его книги плохо продаются. Лоуренс предложил ему контракт на три книги[135].
Таким образом, теперь к собственному стремлению Воннегута рассказать эту историю прибавилось еще и официальное обязательство перед Лоуренсом – и вера Лоуренса в то, что Воннегут справится.
Когда даешь такого рода обязательство, это зачастую очень придает сил. По сути, тем самым Судьбе как бы предлагают стать вашей феей-крестной (и одновременно – коллегой по проекту), чтобы она закрывала и распахивала перед вами именно те двери, которые вам нужны[136].
