Он мог так развлекаться в своих текстах именно благодаря тому, что великолепно овладел механикой и архитектурой языка (и писательства как такового). Свобода дурачиться проистекает именно из мастерства.
~
Барри Каплан, один из айовских студентов Воннегута, как-то раз принес ему трехстраничный рассказ из одного-единственного предложения, «представлявшего собой, по сути, математическую формулу из области теории вероятностей. Воннегут спросил, не специализировался ли я на математике. Я ответил, что сам выдумал эту формулу: мне просто хотелось узнать, насколько длинное предложение я сумею написать – так, чтобы оно сохраняло смысл с точки зрения грамматики. Воннегуту это понравилось».
~
Об эффективности воннегутовского членения текста на абзацы можно написать целую научную работу. Скорее всего, кто-то уже это проделал.
«Переход на красную строку» зрительно занимает немного места, но именно его достаточно, чтобы взгляд и мозг читателя сделали небольшую паузу. Благодаря этому подчеркивается последняя фраза предыдущего абзаца и первое предложение нового. Вот пример из романа «Фокус-покус»:
В папке хранились рапорты частного детектива, которого Уайлдер нанял следить за моей личной жизнью. ‹…› Он не пропустил ничего из наших с Зузу выходок за весь второй семестр. Только 1 эпизод он истолковал неправильно: когда я поднялся на чердак конюшни, где покоились Лютцевы колокола до постройки башни и где 2 года назад был распят Текс Джонсон. Я пошел туда с теткой студента. Она хотела посмотреть на старинные соединения балок с центральным брусом – по профессии она была архитектор. Оперативник решил, что мы с ней занимались там любовью. Ничего подобного.
Любовью мы занимались поближе к вечеру, в каптерке при конюшне, в тени Мушкет-горы на закате[537].
~
Воннегут объясняет неожиданное обаяние главы о гармониумах в «Сиренах Титана», рассуждая о темпе и ритме повествования. В интервью Джону Кейси он говорит, что эти существа помогали «ненадолго ослабить общую мрачность» книги и что он «частенько думал обо всяких таких штуках», и добавляет:
А теперь я уже думаю не таким манером. Когда-то я был очень серьезный писатель-студент, у меня имелся наставник – Кеннет Литтауэр, старомодный журнальный редактор, очаровательный пожилой джентльмен. И мы с ним часто обсуждали такие вещи: после мрачных кусков надо поставить один более легкомысленный… использовать фразы с короткими словами, когда герои куда-то бегут, а когда они спят – длинные предложения с длинными словами. Всё это верно – всё, чему я научился от Литтауэра насчет ритма, той точки, с которой описывается происходящее, и всего прочего, что обсуждают в «Райтерс дайджесте» [Writer’s Digest], это вполне почтенные вещи, их полезно знать[538].
Есть множество свидетельств того, что К. В. и дальше продолжал думать «таким манером» – просто ему, возможно, уже не надо было прилагать для этого сознательные усилия. Благодаря долгой практике Воннегут уже чисто инстинктивно переключался между мрачным и светлым, между разными звуковыми и визуальными ритмами текста.
~
Диалог – самый броский (в визуальном смысле) компонент обычной прозы. Даже бывалым авторам приходится серьезно поработать над его механикой.
В хорошей книге разговор может выглядеть как теннисный матч. Один собеседник подает, другой отбивает.
Можно даже обойтись без ремарок, указывающих, кто говорит. Просто мячик диалога, летающий туда-сюда.
Фокус в том, чтобы читателю было ясно, кто есть кто, при минимальном вмешательстве повествователя.
~
Из «Человека без страны»:
А теперь урок литературного творчества. Правило номер один: избегайте точек с запятой. Это уродливые языковые гермафродиты, по сути ничего собой не представляющие. Вся их роль сводится к подтверждению того факта, что вы учились в колледже[539].
~
Прошу вас обратить внимание на очень уместные точки с запятой (две штуки) в «Механическом пианино», на первой же странице. (Мы уже цитировали этот фрагмент.) Их поставил там не кто иной, как сам Курт Воннегут:
Северо-запад – место жительства управляющих, инженеров, а также городских служащих и небольшой группы специалистов; северо-восток – обиталище машин; в южной же части, отделенной от прочих рекой Ирокез и получившей в народе название «Усадьба», ютится все остальное население[540].
~
Чем, интересно, ему не угодили уродливые языковые гермафродиты? Это же отличная вещь.
Просто замечательная.
Главное, чтобы они знали свое место.
Глава 29
Профессия – шутник
Преимущество писателя, способного придумывать шутки, в том, что он может быть реально смешным, когда что-то реальное – смешно[541].
Курт, самый младший ребенок в семье, еще в детстве обнаружил, что его шуточки привлекают внимание родных. Его манило комическое, и у него была мотивация развивать в себе юмористический дар. Если это относится и к вам, эти главы могут оказаться для вас особенно полезны. Но в любом случае книга, посвященная воннегутовским советам по части писательства, была бы неполной, не рассмотри мы, как он создает комический эффект и что об этом говорит.
Воннегут уверял: «Я лучше, чем большинство коллег, умею шутить письменно»[542]. Не исключено, что так оно и было. Кроме того, он лучше большинства умел шутить экспромтом. Сидни Оффит рассказывает, как однажды днем они с К. В. решили сходить на один популярный порнофильм, чтобы своими глазами увидеть, почему вокруг него такая шумиха. Фильм начался с оргии. Посмотрев с полчаса, Курт встал и вышел из зала. Сидни последовал за ним. «Хорошенького понемножку», – пробормотал Курт.
~
Я – профессиональный изготовитель шуток, есть и такая форма искусства, не самая важная. У меня всегда был к этому кое-какой природный талант. Тут как с мышеловкой. Сооружаешь мышеловку, взводишь пружину, мышка наступает и – бум! Мои книги – это, по сути, мозаика из массы мелких деталек, и каждая деталька – шутка. Они могут быть длиной, скажем, в пять строчек или в одиннадцать. ‹…› Вот еще почему я пишу так медленно: я стараюсь устроить так, чтобы каждая шутка срабатывала. Приходится это делать, иначе все мои книги пойдут псу под хвост[543].
Как соорудить такую мышеловку?
Приманка в сочетании с подменой ожидаемой развязки – один из приемов, используемых Воннегутом. Тут имеет смысл обратиться к приведенному в прошлой главе примеру разбиения на абзацы из романа «Фокус-покус». Первая фраза – о расследовании личной жизни повествователя – настраивает вас на ожидание каких-то пикантных подробностей. Потом текст заманивает вас всё дальше. Подобно сыщику, о котором идет речь, вы предполагаете, что повествователь занимался любовью с женщиной-архитектором на чердаке, который он ей показывал. Но абзац кончается словами: «Ничего подобного».
Эта фраза поневоле останавливает взгляд. И вселяет в нас некоторое разочарование.
Но тут же – подмена развязки, соль шутки: «Любовью мы занимались поближе к вечеру…» Великолепно-скандальное начало абзаца, подчеркивающее деталь фабулы и создающее комический эффект.
А вот более изощренная ловушка, и строк в ней намного больше. В романе «Дай вам бог здоровья, мистер Розуотер» есть сцена, где главный герой Элиот Розуотер в очередной раз беседует со своим отцом-сенатором:
