Приведу отрывок из письма, которое Курт некогда прислал мне и Стивену Грею, моему южноафриканскому соученику и другу. В этом послании, написанном летом, вскоре после того, как Воннегут ушел из айовской мастерской, он дает советы о том, как воздавать должное собственному уникальному голосу. Мы со Стивеном планировали посетить К. В. и его жену Джейн на мысе Код. Стивен, разговаривавший с явным йоханнесбургским акцентом, написал Курту, что мы не сможем приехать, потому что ему, Стивену, требуется срочно пойти к дантисту. В третьем абзаце своего очаровательного ответа Курт дает потрясающую рекомендацию насчет писательства.
Совет касается не только Стивена Грея, но и вас: пытайтесь быть тем, кто вы есть, не стыдитесь своего происхождения – и увидите, что будет.
~
Воннегут редко высказывался по поводу языка, но ему есть что показать и в этом смысле. Ниже я предлагаю вам небольшое исследование его отношений с языком, его пользования языком – для вашего просвещения, а возможно, для того, чтобы вы кое-что из этого переняли.
Курт Воннегут хорошо умел слышать музыку. Он часто упоминает ее в своих произведениях – и всегда как нечто великолепное, как доказательство чуда жизни.
Если я когда-нибудь все же умру – Боже упаси, конечно, – прошу написать на моей могиле такую эпитафию:
НЕОПРОВЕРЖИМЫМ
ДОКАЗАТЕЛЬСТВОМ
СУЩЕСТВОВАНИЯ БОГА
БЫЛА ДЛЯ НЕГО МУЗЫКА[483]
Рискну заявить, что самые милые создания Воннегута – гармониумы из «Сирен Титана». Их планета – Меркурий – «певуче звенит, как хрустальный бокал». Они «льнут к поющим стенам своих пещер» и «питаются вибрациями» – «поглощают звуки Меркурия»[484].
Сам Воннегут играл на кларнете и на фортепиано. Юный главный герой «Начальной подготовки», ранней, не опубликованной при его жизни повести, – начинающий пианист. Вполне понятно, что в первом опубликованном романе, «Механическом пианино», идеальным символом идеи дегуманизирующей индустриализации и автоматизации становится именно вынесенное в название устройство.
А в «Матери Тьме», пожалуй, ничто не могло бы передать убийство души, творимое нацистами, острее, чем звук колыбельной, обращенный в вероломное предательство:
– Одно объявление всегда напевали наподобие детской песенки. Оно повторялось много раз в день. Это был вызов Sonderkommando. ‹…› Leichenträger zu Wache, – пропел он с закрытыми глазами. Перевод: «Уборщики трупов – на вахту». В заведении, целью которого было уничтожение человеческих существ миллионами, это звучало вполне естественно[485].
А в романе «Галапагосы» повествовательница с мрачным юмором говорит о безвременной смерти другого персонажа, словно в утешение: «Что ж, ему все равно не дано было написать бетховенскую Девятую симфонию»[486][487].
~
Вот еще отрывок:
С ней [с музыкой] почти каждому жизнь кажется приятнее, чем без нее. Хоть я и пацифист, но даже военные оркестры поднимают мне настроение.
‹…› Поистине бесценный дар преподнесли человечеству афроамериканцы – еще в те времена, когда были рабами. Их подарок… называется… блюз. Вся современная поп-музыка… произошла от блюза.
Действительно ли это дар всему миру? Да. Одна из лучших ритм-энд-блюзовых групп, которую мне доводилось когда-либо слышать, состояла из трех парней и девушки из Финляндии. Они выступали в одном клубе в Кракове, в Польше[488].
В своей прозе Воннегут часто упоминает джаз: в юные годы он его обожал. Главный герой романа «Фокус-покус» провозглашает:
А вот если бы наш мир был устроен получше, знаете, кем я хотел бы стать? Джазовым пианистом.
Но вместо этого он играет на
Лютцевых колоколах. Это был огромный набор колоколов, который помещался в башне над библиотекой ‹…›. Нет сомненья: самые счастливые минуты моей жизни наступали дважды в день – утром и вечером, когда я играл на Лютцевых колоколах[489].
В сборнике рассказов «Добро пожаловать в обезьянник» встречаем такое описание работы пианиста:
Он резко ударил по клавишам, и стены кабака сотрясла судорога похабного, второсортного, восхитительного джаза – горячий разудалый призрак двадцатых годов[490].
~
Вот что тут главное: язык – тоже разновидность музыки. В нем тишина сплетается со звуком. В нем важны каденции, ритм, акценты, интонации, тональность.
Голосовые связки, гортань, язык, нос, губы – весь наш потрясающий речевой аппарат служит также и для пения.
~
Из «жестянки, разрезаемой ленточной пилой» Курт Воннегут творил собственный регтайм, ритм-энд-блюз, джаз. Он создавал чарующую музыку для ушей, придумывая звукоподражательные «слова». Он изготавливал никогда не существовавшие языки, броские словечки, причудливые и глубокие определения.
Еще раз остановившись в дверях старой части корпуса, Пол вслушивался в музыку здания 58. ‹…› Пол попытался выделить и определить отдельные темы. Вот! Токарная группа, тенора: «Фурразуа-уауа-ак! Тинг! Фурразуа-уа-уа…» Сварочные машины, баритоны: «Ваааа-зюзип! Вааааа-зюзип!» А затем вступает басовая партия прессов, усиленная подвалом в качестве резонатора: «Овгрумп! Тонка-тонка. Овгрумп! Тонка-тонка…»[491]
– Пуку пала коко, пуку эбо коко, ниби аки коко, – сказал шах.
– Что угодно этому иностранному джентльмену? – осведомился Гомер Бигли, владелец парикмахерской.
– Он желает снять немножко с боков, немножко сзади, а верх не трогать, – пробормотал Хашдрахр Миазма из-под горячего полотенца, сидя в кресле парикмахера рядом с шахом[492].
Воннегут сочинял всякие потешные стишки. Вот два примера – из «Колыбели для кошки» и «Рецидивиста» соответственно:
Что такое гранфаллон? Хочешь ты узнать,
Надо с шарика тогда пленку ободрать!
[493]Я умру, и пусть умру,
Пусть умру.
Но ни словом не совру,
В «Колыбели для кошки» половина шуточек и мудрых изречений подается с помощью развеселых религиозных терминов, придуманных диктатором-гуру Бокононом: «карасс», «гранфаллон», «ранг-ранг», «дурра», «пуфф», «пууль-па».
Ум-пам-па, боконисты!
«Иногда человек совершенно не в силах объяснить, что такое пууль-па», – учит нас Боконон. В одной из Книг Боконона он переводит слово пууль-па как дождь из дерьма, а в другой – как гнев божий[495].
~
Музыка и язык идут рука об руку, демонстрируя братскую любовь. Но преклонение Воннегута перед языком было даже больше, чем его обожание музыки.
Как-то раз, в 1980-е гг., Воннегут и его вторая жена, фотограф Джилл Кременц, посетили исполнение реквиема, написанного приблизительно в 1570 г. и «переосмысленного» композитором Эндрю Ллойдом Вебером, уже прославившимся благодаря рок-опере «Иисус Христос – суперзвезда» и мюзиклу «Кошки».
