Период с апреля 1901 по июль 1902 г. ознаменовался в жизни Чехова важными событиями.
Поездка за границу на лечение в конце 1900 — начале 1901 г. не внесла существенных изменений в состояние здоровья Чехова. Сразу же по возвращении в Ялту болезнь обострилась. Все чаще в письмах появляются жалобы на изнуряющий кашель. Так, 22 апреля он пишет О. Л. Книппер: «Мой кашель отнимает у меня всякую энергию, я вяло думаю о будущем и пишу совсем без охоты». Приехав в Москву 11 мая 1901 г., он спешит на консультацию к доктору Вл. А. Щуровскому, который находит в легких «значительные ухудшения». 20 мая Чехов извещает сестру: «Он <Щуровский> нашел притупление и слева и справа, справа большой кусок под лопаткой, и велел немедленно ехать на кумыс в Уфимскую губ.» Результаты обследования для Чехова-врача не оставляли больше сомнений. О том, что уже в это время Чехов осознавал безнадежность своего состояния, свидетельствует его завещание, написанное на имя М. П. Чеховой 3 августа 1901 г. (см. письмо 3440).
Но Чехов распорядился своими последними годами совсем не как человек, приговоренный к смерти. Не в его характере было бездеятельное, тоскливое ожидание конца. Его не устраивало прозябание, он хотел и в этой ситуации жить полнокровной жизнью: много работать, путешествовать, создать семью, иметь детей, вкусить, наконец, свое позднее, трудное счастье. 25 мая 1901 г. состоялось бракосочетание Чехова и О. Л. Книппер в церкви Воздвижения на Овражке, в Воздвиженском переулке на Плющихе. В тот же день в Ялту была послана телеграмма Евгении Яковлевне: «Милая мама, благословите, женюсь. Все останется по-старому. Уезжаю на кумыс».
Началась новая, семейная жизнь писателя. Жизнь сложная, трудная, но по-своему счастливая. Т. Л. Щепкина-Куперник так характеризовала взаимоотношения Чехова с женой в этот период: «Чехов, не мысливший жизни без работы, разумеется, не представлял себе возможности оторвать жену, в которой высоко ценил артистку, от ее деятельности. Но из-за театра она должна была оставаться в Москве, а ему все усиливавшаяся болезнь мешала жить рядом с ней, и все больше времени ему приходилось проводить в Ялте. Переписка их открывает трагические страницы их жизни. Под шутливой формой писем, обычной для него и невольно передающейся ей, кроется очень много сдержанной боли у него, очень много тоски — у нее. Иногда ее письма — прямо вопли отчаяния: то ей казалось, что разлука неизбежно приведет к охлаждению, то просто она тревожилась о его здоровье и когда ему становилось хуже <…> она вырывалась и прилетала к нему на неделю, на несколько дней <…> Но эти свидания урывками, постоянная тревога друг за друга стоили обоим дорого» (Т. Л. Щепкина-Куперник. О. Л. Книппер-Чехова в ролях пьес А. П. Чехова. — Ежегодник МХТ, 1945, стр. 534).
Письма к О. Л. Книппер, естественно, образуют центр переписки Чехова в последние годы его жизни. Оторванность от жены, от Московского Художественного театра переживалась тяжело (поездки в Москву по состоянию здоровья не могли быть частыми). Обширная переписка с женой стала живой связующей нитью с Москвой, Художественным театром. Ольге Леонардовне Чехов писал почти каждый день, но особенно любил получать ее письма, читать и перечитывать их. Ее жизнь там, в Москве, жизнь в театре, стала теперь и его жизнью. В чеховских же письмах содержится больше просьб писать о московской жизни, о делах Художественного театра, чем рассказа о себе, о своих занятиях, творчестве, самочувствии и настроении. Чехов касается этих вопросов вскользь, только в ответ на настоятельные требования жены больше и подробнее писать о себе.
Личный, иногда сугубо интимный характер писем Чехова к Книппер за этот период вызывал недоумение у некоторых исследователей творчества писателя, а также у людей, хорошо знавших его. Чехова не раз упрекали в том, что его письма к жене менее содержательны и интересны, чем ее ответные письма (см.: И. Н. Альтшуллер. Еще о Чехове. — ЛН, т. 68, стр. 695).
Упреки такого рода едва ли справедливы, особенно если читать письма Чехова не в отрыве от писем его корреспондентки. Если прочесть их письма друг к другу, день за днем, одно за другим, обращая внимание не на мелочи и подробности каждодневного быта, а вникая в их сущность, то за строками корреспонденций можно услышать диалог двух интереснейших людей, разных по характеру, по укладу жизни, по взглядам, но одержимых одной страстью — любовью к театру. Причем, один из собеседников — Чехов — сдержан и немногословен, направляет беседу в нужное русло, успокаивает, советует, задает вопросы, в то время как Книппер, натура экспансивная, впечатлительная, охотно делится своими мыслями и чувствами, творческими муками, сомнениями в правильности своих поступков, подробно рассказывает о своей жизни и жизни театральной Москвы. В этих письмах — вся история, вернее — вся жизнь Художественного театра на протяжении 4 лет. Письма Книппер — это дневник репетиций и спектаклей Художественного театра; здесь и его репертуар, осуществленный и неосуществленный, взаимоотношения руководителей театра и актеров, их характеристики, описание гастролей. В них прослеживается судьба целого ряда спектаклей, детально описывается работа над ролями. Все то, чем так живо интересовался Чехов. По содержанию они тесно примыкают к переписке Чехова с руководителями и артистами Художественного театра: Вл. И. Немировичем-Данченко, К. С. Станиславским, А. Л. Вишневским, М. П. Лилиной, В. Э. Мейерхольдом и др. и являются живой летописью театра. При всей субъективности некоторых содержащихся в ней оценок и характеристик, переписка Чехова с Книппер имеет огромное историко-театральное, историко-литературное и широкое общественное значение. И, конечно, ценность ее еще в том, что она многое прибавляет к нашему представлению о Чехове-человеке. Это своеобразный роман в письмах, в котором раскрывается подлинная, лишенная субъективных домыслов история большой, сложной, в чем-то радостной и счастливой, а в чем-то и трагически сложившейся любви.
Из всего сказанного следует, что письма Чехова к Книппер этих лет могут быть полностью восприняты и поняты лишь в соотнесенности с письмами его корреспондентки, которые наполняют их дополнительным содержанием. Поэтому в примечаниях так часто и много цитируются письма Ольги Леонардовны.
Женитьба не принесла Чехову безмятежного покоя и счастья. Не только потому, что приходилось жить врозь с женой, но и потому, что она осложнила отношения Чехова с матерью и особенно сестрой. Уже после смерти мужа Ольга Леонардовна в своих исповедях-воспоминаниях, обращенных к Чехову, заново передумывая пережитое, писала о своих отношениях с М. П. Чеховой в это время: «Чувствовал ли ты, что происходило между нами? Ведь все это была ревность, и больше ничего. Ведь любили мы друг друга очень. А ей все казалось, что я отняла у нее все, и дом, и тебя, и держала себя какой-то жертвой. Сначала я все объяснялась с ней, говорила много, горячо убеждала, умоляла; сколько мы слез пролили, если бы ты знал! Но все не ладилось, и в конце концов я махнула рукой. Если бы она только знала, сколько мы с тобой говорили, помнишь, в Аксенове, о том, чтобы она не чувствовала себя обездоленной. Ведь я же не высказывала никаких хозяйских прав или наклонностей, всегда считала Ялту ее домом, и мне так больно было слышать, когда она говорила, что у нее теперь нет ни дома, ни угла, ни сада. Боже мой, зачем это все так сложилось! Если бы она знала, с какими радужными надеждами я ехала с тобой из Уфы в Ялту! Не вышло с первого же дня… А если бы все так было, как я мечтала, я бы, вероятно, остыла к театру…» (запись от 19 августа 1904 г. — Книппер-Чехова, ч. 1, стр. 380).
Несмотря на мучительные ревнивые чувства, Ольга Леонардовна и Мария Павловна оставались добрыми друзьями до конца жизни. Они вместе искали квартиру, удобную для Антона Павловича, вместе заботились об ее устройстве, вместе ждали в ней очередного приезда писателя в Москву. Только письма Марии Павловны стали идти в Ялту реже, и писала она о себе скупо.
