Он сально улыбнулся и похлопал её по заднице.
— Я тебя трахну, и разойдёмся с миром. И получишь свои негативы.
О, как хотелось залепить ему пощёчину, но она терпела, улыбалась, держала чувства в клетках.
— Ладно. У меня должны быть все фотографии и все негативы. Мы расходимся и забываем инцидент.
Саматов смотрел на неё со смесью вожделения и… презрения, что ли. Прочитать его эмоции она не могла, потому что была закрыта.
— Сладенькая ты моя! Как запела, так ты мне прям нравишься. Ты ведь не нуждаешься, да? Вот сними квартиру и пригласи меня… Хотя нет, мало ли что. Я сниму и скажу, куда приходить.
— Сперва негативы, — сказала Наташа, отстраняясь и с трудом сдерживая радость, что она всё записала.
— Завтра приходи сюда же, получишь адрес, — ухмыльнулся он и, гордо расправив плечи, зашагал к институту.
Герой! Победил! Вон сколько гордости. Ничего, будешь сокамерникам доказывать, почему ты не петух.
— Ты сядешь, гнида, — зашипела она, выключив диктофон. — Клянусь, сядешь.
Проверила запись — она получилась отчётливой, как никогда. Осталось дождаться адреса, передать место и время Евгению. Как там: «Делай добро и бросай его в воду»? Чтобы Наташа сейчас делала, не протяни она руку помощи лишившейся надежды девушке из Смоленска? Представить страшно. Тогда и правда пришлось бы деда просить о помощи, или Пашку, или армян, а это позор.
В институт Наташа эти дни не ходила. В среду пришла перед занятиями, встретилась с Саматовым, он отдал бумажку с адресом. Наташа пообещала прийти к нему в пятницу в шесть вечера — так удобно людям Евгения, которые будут ждать от неё сигнала.
Весь четверг она маялась, петь не пошла, сказавшись больной. На неё столько навалилось в последнее время, что казалось: случись какая‑нибудь неприятная мелочь, например Игорь, и её размажет. Но просто сидеть в четырёх стенах оказалось вообще невыносимо, и Наташа пошла работать. Люди чувствовали её смятение, и получалось так себе: наторговала пятьдесят тысяч за целый день и опять забыла поесть.
Она честно пыталась запихнуть в себя колбасу, и за этим занятием её застала Натка.
— Господи! Тебя как с креста сняли, — проговорила она, разуваясь в прихожей. — Да не волнуйся ты так, Женя всё сделает в лучшем виде! Уроды будут наказаны. — Она прижала голову Наташи к животу. — А то ишь, обижают мою девочку! Хотя он мне ничего не сделал, я так ненавижу этого твоего Саматова, что с удовольствием его попинала бы, помогла ментам. Ты ему морду хотя бы расцарапай, ладно?
Наташа посмотрела на свои обгрызенные ногти с кутикулами, съеденными до мяса.
— Нельзя обижать слабых, — проговорила Наташа, и ей стало безумно стыдно за тех, кого обижала она.
Теперь она понимала, что они не могли ответить не потому, что твари безвольные и опущенцы, а просто все люди разные: слабый — не значит опущенный, скромный — не значит лох. Захотелось извиниться перед каждым; это так, оказывается, больно. Она сполна расплатилась, искупила вину слезами, а впереди ещё суд, очные ставки, разговоры с обиженными родственниками обвиняемых. Наверняка Саматовы попытаются откупиться, будут угрожать, подсылать парламентеров, придётся прятаться.
Но спускать такое с рук — преступно. Саматов должен ответить.
В пятницу в раннюю рань ее разбудил звонок телефона, межгород. В Москву едет Пашка и хочет увидеться. Наташа обязательно с ним встретится после того, как все закончится, а сейчас отвечать на звонок не будет, чтобы не сбивать настрой. Шевельнулась Натка на соседней кровати.
— Не отвечай! — велела Наташа. — Это мне звонят. Не хочу говорить.
Звонок повторился, и снова Наташа не ответила.
Натка с Женей были с ней весь день, подбадривали, поддерживали. Время тянулось и тянулось, затягивалось невидимыми силками, виселичной петлёй.
С двух часов дня Наташа встала перед зеркалом, уложила волосы, нанесла не просто пудру — грим, словно пыталась отгородиться от того, что ей предстоит сделать.
Женя положил ей в сумку коробочку с подслушивающим устройством и уже перед выходом напомнил:
— Мы слышим тебя. Просто начни кричать, когда он к тебе полезет, это послужит сигналом группе захвата.
— А если не смогу, — запаниковала она. — Охрипну, мне закроют рот. Что тогда?
— Мы слышим, что с тобой происходит. Конкретно я буду всё слышать. Переложи коробку в карман. Не переживай: если появится угроза для жизни, ребята среагируют. Лучше, конечно, если Саматова снимут с тебя.
— Нет! — вскрикнула Наташа, залившись краской. — Скорее, он будет меня душить или бить.
— Если его снимут с тебя, это гарантированно десять–пятнадцать лет, иначе — пять лет, и то если повезёт; более вероятен условный срок.
Наташа кивнула. Посмотрела на себя в зеркало перед выходом, накинула сумку на плечо, закрыла голову капюшоном.
Как хотелось сдать назад! Одно она о себе поняла: разведчиком ей не быть никогда, она просто от страха издохнет. Это ж какую нервную систему надо иметь, чтобы быть разведчиком или работать под прикрытием!
Нужный дом она нашла не сразу, долго петляла по хитросплетению старых улиц. А когда нашла, достала сигарету из пачки, раскрошила её непослушными пальцами, ругнулась, достала новую и закурила. На трёхэтажный дом она смотрела, как на личного врага перед боем. Развернула листок с адресом, сверилась с табличкой: «Сеченовский переулок, д. 5Б, 8».
Восьмая квартира — скорее всего, первый подъезд, второй этаж. Или в этом старом доме, как у Рассадиной, на этаже по две квартиры? Выбросив недокуренную сигарету, Наташа начала новую. Ей казалось, что она погибает, и сигарета не может навредить обречённому.
Где менты, которые должны её подстраховать? Тут нет никого. А что, если Евгений обманул? Что, если у наряда что‑то пошло не так и они не приедут? Наташа решила их дождаться.
— Заходи, не жмись, — донёсся голос, который она ненавидела больше всего на свете.
О, как же хотелось рвануть домой и просто написать заявление, что он её преследует и доводит до самоубийства! Ой, зря она с ментами связалась, это хитрый и жестокий народ.
— Давай‑давай! — лыбился Саматов через стекло на втором этаже, делал приглашающие жесты.
«Преступник должен ответить перед законом, — убеждала себя она. — С его подачи гости Каролины были отравлены клофелином, а это прямая угроза жизни. У него нет тормозов. Сегодня он так обращается со мной, а завтра? Нет, надо поставить его на место».
Ступенька, ещё ступенька. Как лягушонок — в пасть ужа…
Хрена ему, а не лягушонок! А если и да, то амазонская ядовитая лягушка. Смертельно ядовита, но не агрессивна, если её не трогать.
Наташа включила диктофон, толкнула дверь и переступила порог. В квартире было накурено — топор вешай. Саматов привалился к стене, наблюдая, как Наташа снимает куртку, ставит сумку у ног. Кажется, коробочка с маячком прожигала одежду и кожу.
Саматов повертел пальцами и сказал:
— Ну, давай, быстрее к делу, как это у вас происходит? Я клиент, я заждался.
— Ты отлично знаешь, что я не проститутка. А ты гнида: чуть людей твоя Юлька не убила, это преступление, между прочим.
— Да похрен, — отмахнулся он. — Давай, работай, шлюшка.
Наташа думала, что он не может её выбесить больше, чем бесил раньше, но нет. Приходится сдерживаться, чтобы не полыхнуть яростью. И вот теперь она понимает, что он должен сесть надолго. Лечь она под него не ляжет, но насилие спровоцирует. Её захлестнул злой азарт; разуваясь, она прошла в спальню, поставила сумку на тумбочку, сняла тунику, оставаясь лишь в бюстгальтере, и пробормотала для ментов, которые ее слушали, и для записи:
— Принуждение к сексу несовершеннолетнего — статья, шантаж — тоже статья.
— Охреневшая шлюха законы мне зачитывает. Тебе не пох? Давай, давай, раздевайся!
Наташа обалдела. Она думала, Саматов зажмёт её в углу, бросит на кровать, но он вообще к ней не прикоснулся. Или цель её визита — не секс, а унижение?
— Негативы с тобой? — проговорила она, держа перед собой тунику, чтобы разорвать её, когда будет имитировать изнасилование.