Хватаю Вито за плечо, поднимаю и бью в скулу. Он падает на гнилые деревянные доски, которые разлетаются вдребезги под его весом.
— Ты ничего не знаешь о том, как, чёрт возьми, я жил! — кричу я.
Он вытирает рот тыльной стороной ладони.
— Я всегда был рядом с тобой и точно знаю, что ты делал. Тебе было наплевать на неё! Сколько женщин ты трахнул после того, как она уехала в Америку, а? Тысячу? — Он встаёт, хватает острый кусок дерева и, размахивая им, бросается на меня. Я уворачиваюсь от двух ударов, от удара ногой, но с третьим взмахом кусок дерева сантиметров двадцать попадает прямо в цель. Я чувствую, как кончик дерева пронзает моё плечо. Острая боль парализует на несколько мгновений, но я не сдаюсь. Я никогда не отступаю. Только ещё больше злюсь.
— Что мне следовало сделать? Скажи мне, Вито. Мне следовало жить как мужику без яиц? Я же, бл*дь, мужчина!
— Вместо этого ты мог позволить себя убить. Мы бы все жили лучше, — шипит он на одном дыхании, и я превращаюсь в соляной столб. Шатаюсь, кровь в венах застывает, когда всплывает старое воспоминание о нас обоих. Я без колебаний отгоняю его. — Она видела тебя, Дамиано. Я привёз её той ночью. Ты когда-нибудь задумывался, почему она не разговаривала с тобой с тех пор, как ты прошёл обряд посвящения? Ты когда-нибудь задумывался?!
— Что ты… Что ты говоришь?
«Не верь ему».
— Она была со мной.
«Неправда».
— Что, бл*дь, ты говоришь?!
— Вилла «Мафальда» тебе о чём-нибудь говорит? — шипит он, и я больше ничего не слышу. Как холодный душ, его слова обрушиваются на меня мгновенно. Вилла «Мафальда». Она была там. Боль исчезает, вместе со всеми эмоциональными связями. Я поднимаю пистолет, который уронил в драке, заряжаю его и направляю Вито в голову. Его ухмылка не исчезает, мой гнев превращается в чистую ярость.
— Что, бл*дь, ты говоришь?! — снова кричу я.
— Она скучала по тебе, хотела тебя увидеть, поэтому мы пробрались внутрь.
«Неправда, это не может быть правдой».
— Она была напугана и дрожала всем телом, но она хотела тебя увидеть, а я знал, где тебя разместили, потому что был там за два месяца до тебя, помнишь?
— Пошёл ты на х*й! — кричу я.
Я прижимаю пистолет к его лбу, палец наготове, ненависть сдавливает лёгкие и горло.
— Стена и щель, что служит для наблюдения снаружи. Помнишь, Дамиано? Помнишь, сколько женщин было с тобой в ту ночь?
— Я убью тебя, Вито!
«Это не может быть правдой, это не может быть правдой!»
— Ты бы видел выражение её лица; она чуть не упала в обморок у меня на руках.
Я сжимаю челюсти, сдерживая очередной крик.
— Не говори мне, что ты не понимал, почему она злилась на тебя. Ты всерьёз думал, что дело в тёрках между её отцом и Доном Розарио? Я даже поцеловал её и позволил себе кое-что, когда мы вернулись домой, понимаешь? Но она была так потрясена, думаю, она ничего не помнит.
— Заткнись! Заткнись, бл*дь! — Я наступаю на него, заставляя прижаться к стене. У меня дрожит рука, Вито ухмыляется.
— Она искала тебя, пока я снимал с неё трусики, — добавляет он зловеще, и это изображение навсегда запечатлевается в моей памяти. Всё становится понятным, кристально ясным. Дрожь сменяется твёрдостью, гнев превращается в хладнокровное убийство.
Я стреляю без колебаний.
* * *
Вилла «Никс» встречает тишиной, когда я возвращаюсь со своими людьми. Моя левая рука заметно дрожит, и я продолжаю истекать кровью. Сразу направляюсь на кухню, где осторожно снимаю пиджак, и ко мне подходит Сальво.
— Босс, вызову доктора?
— Даже не думай. Лучше принеси что-нибудь, чтобы исправить этот бардак, — приказываю хрипло. Я пытаюсь опереться на столешницу полуострова, но головокружение заставляет пошатнуться. Я падаю на пол, как избалованный ребёнок.
— Босс! — Сальво тянется ко мне, но я грубо его отгоняю.
— Принеси что-нибудь, вместо того чтобы просто здесь стоять, твою мать!
У меня кружится голова, проклятье, но я знаю, что не из-за плеча. Причина в том, что я сделал, что услышал. Я опираюсь на правую руку, подтягиваюсь и встаю. Кровь повсюду, твою мать! Я срываю пуговицы на испачканной рубашке, и, увидев повреждения, осторожно снимаю ткань с левой руки. В плечевой мышце у меня застрял кусок дерева; мелких щепок я не вижу, но зрение затуманено. Бля, болит ужасно. Я шатаюсь к шкафу с алкоголем, хватаю бутылку виски, и зубами снимаю крышку. Выпиваю приличную порцию, а тем временем Сальво возвращается с перевязочными материалами.
— Я не нашёл никакого дезинфицирующего средства, — говорит он взволнованно, оставляя всё на столешнице передо мной.
— Бля…
— Босс, вы уверены, что нам не следует вызвать врача? — спрашивает он, не зная, что делать. Я нервно потираю ладони о бёдра.
— В четыре утра? Ты что, с ума сошёл?! Ну же, иди сюда.
— Но босс, а вдруг я не справлюсь? То есть, вдруг я сделаю хуже?
Я смотрю своему подчинённому в глаза. Он боится за меня, я это вижу. Сальво из тех мужчин, которые бросились бы в огонь ради меня, но не говорите ему делать что-то подобное. Причинять мне боль — это всё равно что нарушать все клятвы.
— Хорошо, позови Винченцо.
— Винченцо?
— У меня кровотечение, Сальво! Хочешь сделать мне ещё и переливание крови?
— О боже, нет! Я сейчас же!
Я остаюсь один. Подвигаю табурет, сажусь и смотрю на бутылку виски. Знаю, будет ужасно больно, уже проходили. Словно мощной волной, меня накрывает воспоминание о нас с отцом. Мы ловили рыбу у берегов Трапани. И когда забрасывал удочку, сам не заметил, как крючок вонзился мне в икру. Он разорвал кожу на пять сантиметров. Отец всегда носил с собой фляжку виски; говорил, что любит выпить, пока курит. Отец вылил виски мне на ногу, а я кричал, пока не охрип.
— Босс, я здесь! Извини, но она меня услышала и захотела прийти.
Сальво приближается ко мне своей покачивающейся походкой, а за его массивной фигурой я вижу Людовику. Запыхавшись, она бежит ко мне в майке и шортах, рядом с ней трусит Сет.
— Я велел позвать Винченцо! — отчитываю его.
— Да, босс, но…
— Это я настояла. Винченцо нужно было в туалет. Он простоял у моей двери больше трёх часов, — спокойно говорит Ви. Я наблюдаю, как она бежит к раковине, моет руки и возвращается ко мне.
— Твою мать, — шепчет она.
— Всё не так серьёзно, — принижаю я, и она сверлит меня взглядом.
— Окей. Сальво, иди принеси полотенца и… — она смотрит на стол, затем осматривает рану: — и антибиотики.
— Ни за что! — перебиваю я.
— Заткнись, или я оставлю тебя в том же состоянии, в каком нашла, — отчитывает Ви.
Сальво исчезает в коридоре, и мы остаёмся одни. Я наблюдаю за Людовикой со своего места, но она старательно избегает моего взгляда. Бля, она прекрасна, как чёртов весенний рассвет.
— Ви, — зову я. Она тянет время и раскладывает необходимое на столешнице. — Ви.
— Да?
— Почему ты мне не сказала?
— Ты о чём?
— О той ночи.
Она резко поворачивается, сжав губы в жёсткую линию.
— О какой ночи? — осторожно спрашивает она.
— Вот полотенца, — прерывает нас Сальво.
— Хорошо. Теперь иди сюда. Как только я вытащу занозу, тебе придётся сильно надавить. Ты понял? — говорит она Сальво, который кивает. Людовика берёт бутылку спиртного и подносит её к ране. Холодная, ясная. Кажется, она занимается этим всю жизнь.
— Будет больно, — говорит она, — но я воспользуюсь болью, чтобы удалить занозу. Ты готов?
Я стискиваю зубы и киваю. Смотрю, как её рука приближается к ране, и наполняю лёгкие воздухом. Напрягаю всё тело, закрываю глаза, и через мгновение руку охватывает сильное, изнуряющее жжение, словно меня бросили в пламя.
— Сейчас, Сальво, сейчас! — слышу я. Большая, коренастая рука Сальваторе ложится мне на плечо и давит, чтобы остановить кровотечение.
— Ебать, — шиплю я.
— Дамиано, тебе нужно в больницу. Если внутри застряли мелкие частицы…