Поворачиваюсь к нему спиной и смотрю на мельницу.
— Ничего.
— Да ладно, ты думаешь, я так глуп?
Я не отвечаю, и он приближается ко мне.
— Что случилось? — повторяет свой вопрос.
Я смотрю на сигарету, делаю ещё пару затяжек.
— Хочу вернуться в Нью-Йорк.
— Знаю, но ты не можешь.
— Нет, могу.
— Правда?
Киваю, делаю ещё одну затяжку и направляюсь к пепельнице, что стоит рядом с входом. Тушу сигарету.
— Тебе надо поесть, Лулу, — говорит Вито.
— Людовика. Лулу больше не существует, — уточняю я, и игнорируя Вито, возвращаюсь в ресторан, сажусь на своё кресло, беру бокал с уже тёплым вином и делаю глоток.
— Тебе нравится? — спрашивает Дамиано.
Я не отвечаю. Ставлю бокал на стол и смотрю ему в глаза.
— Какая разница нравится мне или нет. Я могу даже умереть, и тебе будет всё равно, так почему ты задаёшь мне этот вопрос?
Он ожесточается.
— Не говори глупостей, Людовика.
— Это ты сказал, не я. — Я беру вилку, начинаю ковырять в салате из морепродуктов. — Зачем ты меня сюда притащил? Унизить? — спрашиваю, чтобы быть уверенной
— Нет.
— Показать меня в качестве трофея?
— Прекрати.
Я наблюдаю за ним, нахмурившись.
— Ты даже не поинтересовался, что я хочу есть. Я не корова для продажи, а человек со вкусами, желаниями, чувствами и, кстати, мне не нравятся устрицы, но ты даже не потрудился спросить меня.
— Ты могла сказать сразу.
— Кому? Мужчине, который утверждал, что если я умру, это не будет иметь значения?
Вижу, как на его лице заходили желваки. Дамиано медленно покачивает головой. Он берёт зажигалку, начинает нервно с ней играть.
— У тебя не получится, Людовика, не снова.
— Что именно?
— Всегда всё мне испортить, как уже делала это. — Он с гневом бросает салфетку на стол, сжимая губы в жёсткую линию.
— Я ничего не портила, Дамиано, может ты не понимаешь, что не все люди вокруг тебя — это твоя копия.
— Хорошо, уже поздно. — Дамиано встаёт, берёт свои вещи и не ждёт меня.
Он гордо пересекает зал, словно хозяин всего (возможно так и есть), но я не принадлежу ему. Так что я медленно встаю, официант помогает мне надеть пальто и спокойно, с сумкой в одной руке и очками на носу, покидаю ресторан.
На улице Дамиано стоит, прислонившись к машине, его люди ждут в отдалении, Вито в одиночестве у другой машины, и я понимаю, что единственный, кто должен подойти, — это я. Проглотив желчь, я неспешно приближаюсь, и, когда оказываюсь перед Домиано, он смотрит на моё лицо. Затем поднимает руку, снимает с меня очки, отчего начинаю ощущать себя голой. Какой бред, но именно такой эффект всегда оказывал на меня его взгляд.
— Так лучше, — говорит он, отстраняется от машины и расстояние между нами исчезает.
Мне хочется отступить и в то же время дать ему пощёчину за то, как он обращался со мной, но я остаюсь неподвижной. Стойко стою в своём ущемлённом положении. Он крутит мои очки между пальцами, улыбается.
— Без них ты красивее, — говорит тихо, затем берёт пачку сигарет и предлагает мне одну, но я отказываюсь. Наблюдаю за ним, как между нами пробегает пламя зажигалки, потом мой взгляд омрачает след дыма. — Надо было сразу сказать мне.
— Что?
— Про устрицы.
— Это бы ничего не изменило.
— Да, и ты не поела.
— Не умру.
Он долго смотрит на меня, затем двумя пальцами невесомо касается моей щеки, на которой до сих пор видны следы аварии.
— Больно?
— Нет, — отвечаю я, отвернувшись. Не хочу, чтобы он меня трогал. Я так любила его прикосновения, что возненавидела их, когда он перестал это делать.
— Хочешь, чтобы тебе что-нибудь приготовили? — спрашивает он, опуская руку.
— Абсолютное нет, — прерываю его, раздражаясь ещё больше.
— Людовика, я пытаюсь сказать, что мне жаль, — признаётся он, но для меня этого недостаточно.
— За что? За то, что обращаешься со мной как с объектом или не замечаешь моё присутствие? За что из того многого, что ты сделал с сегодняшнего утра, ты извиняешься? Не говоря уже о твоих комментариях по поводу моих академических знаний. Я окончила с отличием, но что ты знаешь? Ты думаешь только о себе, не так ли?
— На чём ты специализировалась? — спрашивает презрительно.
— Юридический. И знаешь почему?
— Чтобы стать адвокатом.
Одариваю его саркастической улыбкой.
— Нет, стать судьёй и отправлять таких, как ты в тюрьму, — шиплю ему в лицо.
— Ухм. Мне нравится. Всё равно остаётся тот факт, что ты не пообедала, — он меняет тему, а я прихожу в бешенство.
— Меня не волнует обед, разве ты не понимаешь? — повышаю голос я.
— И что же тогда для тебя важно, кроме как отправить меня в тюрьму?
Смотрю ему прямо в глаза и, клянусь, хочу треснуть его, а потом возненавидеть, покрыть с головы до ног всей своей глубочайшей горечью, а потом, только потом, поцеловать его так грешно, что не смогу уснуть.
— Боже, как ты можешь не понимать?
Я сую руку в карман его пиджака, он позволяет мне. Достаю пачку сигарет и прикуриваю одну.
— Я ненавижу тебя, Дамиано, и это то, что никогда не изменится, — бормочу я, выпуская дым и показывая на него указательным пальцем. — Однако это не даёт тебе права обращаться со мной, как раньше. Я выросла со знанием, что принадлежу себе и что я свободна. Я не похожа на тех женщин, которые… — Слова застревают у меня в горле, где появился комок разочарования и острой боли.
— Никогда не думал, что ты такая.
Поворачиваюсь к нему спиной, затягиваюсь, чтобы не расплакаться как дурочка. Я не могу дать ему это удовлетворение, больше нет.
— Я не буду твоей пешкой, как и не буду твоей. Если тебе не нравится...
— Что ты будешь делать, если это мне не подходит? — спрашивает он позади меня, близко, слишком близко. Я глотаю воздух.
— Предпочту быть убитой в Нью-Йорке, чем стать одной из твоих тупых слуг, — говорю ему и оборачиваюсь, на этот раз без страха.
Бесстрастная улыбка кривит его губы. Двумя пальцами Дамиано выхватывает у меня сигарету, и я снова чувствую себя обнажённой перед ним. Хрупкой. Незащищённой. Безнадёжно его, хотя мне и неприятно это признавать. Свободной рукой он убирает прядь волос с моего плеча, пропускает сквозь пальцы, прежде чем отпустить. Он смотрит на мой рот, потом на шею.
— Вижу, ты чётко определилась со своим будущим. Отлично, Ви. Отлично, — говорит он, бросает сигарету на землю, раздавливает подошвой ботинка и отворачивается. Затем открывает дверь и садится в машину, пока к нам приближаются его люди и Вито.
Я остаюсь неподвижной, не зная, что делать, когда вижу, как опускается окно.
— Сядешь или предпочитаешь пройтись пешком? Выбирай сама, — предлагает он со странным огоньком в глазах. На моих губах появляется слабая улыбка. Неужели он понял?
— Я поеду.
— Хорошо, потому что экскурсия ещё не закончена. Тебе нравятся аттракционы?
Глава 11
Людовика
Из машины я выхожу, когда солнце уже садится. Огни парка аттракционов отражаются в тёмном стекле машины вихрем красок; в воздухе пахнет леденцами и конфетами. Я молча следую за Дамиано, обращая внимание на то, куда ставлю ноги, позади меня один из двух мужчин замыкает шеренгу. Люди смеются, гуляют между аттракционами, дети едят мороженое, кто-то плачет на руках у родителей. Я чувствую себя здесь не в своей тарелке, мне никогда не нравились подобные места, они всегда вызывали у меня тревогу, хотя их цель прямо противоположная. Мы чужие посреди всего этого великолепия огней и взрывов смеха. Мы выглядим искажёнными, как тёмное пятно посреди такого количества света. Внезапно я чувствую себя виноватой перед этими детьми, которые приходят сюда просто повеселиться, но не знают, откуда берутся все эти вещи. У меня нет уверенности, что этот парк был построен на грязные деньги, но сам факт того, что мы останавливаемся перед одним из самых новых аттракционов, усиливает мои подозрения. Я замечаю скамейку (которая выглядит так, словно только что вышла из мультфильма), и сажусь, ожидая, что, чёрт возьми, мы должны здесь делать. Дамиано поворачивается, смотрит на меня через плечо, затем говорит что-то мужчине, которого, кажется, зовут Микеле. Лысый, размером с борца сумо, он уходит в толпу, и через некоторое время возвращается с хот-догом и банкой колы в руках. Микеле идёт переваливаясь, его ноги слегка подворачиваются от собственного веса; он подходит ко мне и протягивает еду, бормоча пару слов на сицилийском языке.