Литмир - Электронная Библиотека

«Ты сумасшедшая, если думаешь, что рядом с ним ничего не случится. Помнишь, на сколько осколков он разбил твоё сердце? Помнишь, кто он?»

— Дамиано?

«Ты помнишь, что с тобой случилось после того, как он... Ты помнишь, кто он?»

— Прими душ, а потом приходи на кухню, — шепчет мне на ухо он.

Я чувствую, как его руки отпускают меня, и через несколько мгновений дверь в мою комнату закрывается.

Глава 15

Людовика

Как только выхожу из своей комнаты в коридор, меня окутывают теплом звуки аргентинского танго из песни Gotan Project. Вилла погружена в полумрак, ночь опускается медленно, и, несмотря на тысячу охранников, всегда присутствующих на каждом углу, этим вечером здесь никого нет.

Босыми ногами ступаю по деревянному полу; руки внезапно становятся холодными. Аккордеон играет в полной тишине, и до моих ноздрей доносится восхитительный запах. Еда. Я не ела уже… как долго? Я сбилась со счёта… дни превратились в ночь, а ночью преследует он, только он. Каждый раз во сне он делает меня своей рабыней. Облизываю пересохшие губы, прохожу через гостиную, продолжаю путь мимо широко распахнутой стеклянной двери и, сделав несколько осторожных шагов, с узлом в горле, который с каждым мгновением становится всё больше, на цыпочках пробираюсь на кухню.

Дамиано стоит за кухонным островом с ножом в руке и огромной рыбой на разделочной доске. Вижу его профиль. Он меня не заметил, или мне так показалось. Рукава его рубашки закатаны до локтей, на предплечьях выделяются татуировки, верхние пуговицы расстёгнуты, открывая вид на мускулистую шею и верхнюю часть груди. Волосы всклокочены. Великолепный. Красивый. Я сжимаю руки на уровне живота. Замираю неподвижно, наблюдая за ним. Чувственный голос певицы вибрирует по всей вилле.

Мы открыли тебя и меня

В печальном карнавале

Жестокая музыка

Мелодии боли.

Я сглатываю. Наблюдаю, как Дамиано проводит открытой ладонью по рыбе вдоль всей длины, пока другой играет с ножом, вертя его между пальцами. Кончиком большого пальца он нажимает на определённую точку на тушке и с неожиданным мастерством и изяществом вводит сбоку лезвие.

И в медленном блуждании

Жестокой музыке

Зажглась наша страсть.

Плавными движениями он делает надрез вдоль брюха рыбы, затем переходит на другую сторону и, дойдя до хвоста, выдёргивает нож, крепко вставляя его в разделочную доску. Я вздыхаю. Дамиано вытирает испачканные руки о кухонное полотенце, берёт бутылку белого вина, наливает немного в бокал, который держит за длинную ножку. Он поднимает его, рассматривает вино на свету, поворачивая внутри.

— Ты на всю ночь хочешь остаться там или собираешься войти и поесть? — мрачно говорит он, поворачиваясь ко мне спиной.

Я вздрагиваю, не думала, что он меня заметил, но вместо этого... Дамиано всегда в курсе, всегда всё видит, всегда всё знает. И хотя видеть его таким, безумно сексуальным с аурой опытного шеф-повара, очень волнительно, в то же время это меня раздражает.

Ненавижу его пассивно-агрессивный способ одурманивания моих чувств, заставляющий смотреть на него так, будто он и есть всё, а я — лишь часть посредственности, которая его окружает.

Его глаза впиваются в мои, рубашка распахивается шире, цепочка с крестом, принадлежавшая Дону Розарио, мерцает под светом лам-прожекторов, расположенных сверху.

Не отвечаю на его идиотский вопрос, решив не доставлять ему удовольствия, которого заслуживает. Я приближаюсь, переведя взгляд на затемнённую часть кухни.

Свет направлен только на Дамиано, будто эта кухня — сцена, точное отображение того, чем в конечном итоге является его жизнь.

— Почему эта музыка? — спрашиваю я.

— Ты хочешь спросить меня именно об этом?

Я сажусь на табуретку, глядя на всё, кроме него.

— Наверное, да. — Я пожимаю плечами, терзая кутику. Дамиано подносит бокал к моему носу.

— Выпей и скажи, если понравится, — приказывает он и возвращается к рыбе.

Я беру бокал, подношу к губам, но теперь, когда взгляд Дамиано больше не обращён на меня, я возвращаюсь к наблюдению за ним. Мышцы на его предплечьях напрягаются, когда он умелыми движениями разделывает рыбу. Я покатываю вино по нёбу, но почти не обращаю внимания на вкус. Огромные, опытные, но заботливые руки Дамиано снова пробегают по розовой плоти рыбы. Создаётся впечатление, что он массирует её, прикасается к ней, словно это другая плоть, другое тело. Сантиметр за сантиметром, волокно за волокном с тщательной заботой и страстью. Дамиано снова берёт нож, поворачивает его между пальцами, отмечает кончиком большого пальца точку, а затем приближает острое лезвие. Разрез чистый и точный.

— Надеюсь, рыба тебе понравится, — тихо говорит он, беря филе и раскладывая на ладони левой руки, а пальцами правой — разминая.

— Д-да. — Мой голос звучит хрипло.

Дамиано смотрит на меня.

— А это?

Я выпрямляю спину, застигнутая врасплох.

— Ч-что?

Он оставляет филе, вытирает руки, берёт свой бокал и наполняет его наполовину.

— Вино, Людовика, — уточняет он.

«Кретинка! О чём, по-твоему, он спрашивал?»

Я кашляю.

— Ах да. Х-хорошее.

Он внимательно смотрит на меня, потом подходит и наклоняет голову набок. Между нами кухонный остров.

— Просто хорошее?

— Эм, отличное.

— Гм.

— Это твоё? — спрашиваю я, не переставая смотреть на него.

Массивные грудные мышцы под одеждой, сильные пальцы, заметные вены на тыльной стороне рук. Хищный взгляд. Его татуировки, которые хочу исследовать одну за другой.

— Конечно. А чьё оно должно быть?

Чувствую себя идиоткой.

— Да, разумеется. — Я опускаю взгляд, краем глаза замечая, как долгий момент он молча наблюдает за мной.

— Где все? — спрашиваю я, чтобы развеять неловкость.

— Вышли прогуляться.

Я поднимаю бровь.

— Смело с твоей стороны, — делаю ещё более идиотское замечание. Что за шутки я отпускаю!

Дамиано, похоже, не обращает внимания на мой идиотизм, подходит к плите, достаёт что-то из кастрюли, раскладывает всё по тарелкам и поворачивается, наклоняясь над островом.

— Попробуй, — предлагает он, но когда я протягиваю руку, чтобы взять кусочек еды, Дамиано отодвигает от меня тарелку. — Это, — бормочет он, протягивая ко мне руку, имея в виду то, что держит между пальцами.

Пару раз моргаю, музыка в стиле танго, хоть и изменилась, продолжает неустанно окутывать нас, и я краснею, когда понимаю, что должна есть из его рук. Инстинктивно я увлажняю губы, затем, смутившись, придвигаюсь ближе, открываю рот и позволяю Дамиано накормить меня. Панелла. (Прим. пер: лепёшки из тутовой муки). Вкус моего детства взрывается у меня во рту, как великолепная мелодия ароматов, пока я спокойно жую под его тёмным взглядом. Однако на поверхность всплывают не только воспоминания. Есть ещё что-то, что я не хочу испытывать прямо сейчас.

— Вкусно, — вздыхаю я, и он дарит мне одну из тех убийственных улыбок, которые я так люблю, но в то же время ненавижу из-за их власти надо мной. Я ловлю себя на том, что сжимаю бёдра, чёрт бы его побрал.

Не говоря ни слова, Дамиано отворачивается, одной рукой двигает сковороду на плите, другой переворачивает что-то в кастрюле, и я успеваю рассмотреть его широкую спину под рубашкой, упругие ягодицы под брюками от костюма, слегка расставленные ноги, гордую осанку, которая всегда характеризует его, что бы он ни делал. Беру ещё одну панеллу, подношу ко рту, жую, и в мгновение ока я оказываюсь с ним на пляже, делюсь едой навынос, любуюсь закатом, ветер предвещает конец лета, а его рука обнимает меня за плечи.

«— А если ты влюбишься в другую?

— Я не полюблю другую.

— Но что, если это случится?

— Не случится.

— Как можешь так говорить?»

— Не ешь их все, — говорит Дамиано, и я отшатываюсь от воспоминаний. Я меняю положение на табурете, когда он поворачивается, чтобы взять филе тунца.

25
{"b":"982833","o":1}