Мы с ним всегда чувствовали себя взрослее, чем были на самом деле.
— Виной тому то, что вы видите! — говорила его мать, но, по правде говоря, взрослые нас никуда не брали. Мы вдыхали атмосферу преступного мира и пороха, но нам приходилось ждать, пока мы не станем мужчинами, чтобы взять в руки первое оружие или пойти на собрания.
Табличка «проезд воспрещён» в конце улицы до сих пор выглядит как решето. В детстве мы любили метать в неё камни из рогаток, а потом, когда всё изменилось, стали стрелять пулями.
Так устроен этот мир. Детство и юность для таких, как мы, длятся недолго. Время, необходимое, чтобы сделать грёбаный вдох, и вот ты уже направляешь пистолет на лоб парня, с которым вырос. И вместе с неопытностью, гонками в город на раздолбанных велосипедах и кожей, вечно высушенной солнцем, ты теряешь свою истинную природу, искреннюю улыбку, древнюю связь. Доверие.
В кармане вибрирует телефон, и, вздохнув, я достаю его. Сообщение.
Людовика: Сет со мной, Винченцо за дверью. Скажи, где ты.
Я не отвечаю. Убираю телефон обратно в карман и иду дальше. Зубы сжаты, в груди горит.
Вилла…
С тех пор как посадил Людовику в машину, чтобы её отвезли домой, я думаю только о том, что она пробормотала.
Вилла…
Чем заняты мои мысли в происходящем сейчас хаосе? Женским бредом. Я дурак, и всё же… Мне пришлось раньше времени закончить встречу с Микеле Амато. Мы договорились, что Stage может быть безопасным местом для встреч. Его сын хотел заняться сексом. Выбор был очевиден. А как можно заниматься сексом, когда мы все на грани войны? Не знаю.
Амато — один из Четвёрки. У него нет моей власти и моих территорий, но он управляет важнейшими портами Италии. Мессина и Джоя-Тауро — лишь несколько примеров. Его прозвали Хароном, как перевозчика душ.
Встреча с Амато была необходима. Я точно знаю, что его имя уже давно на слуху у важных персон в этой среде, и не по деловым причинам. Как и Руссо некоторое время назад, теперь он требовал объяснений. Он хотел понять, что происходит и почему от Нью-Йорка до Чикаго ходили слухи о готовящемся нападении.
Успокоить Амато и заверить в моих намерениях было невероятно сложно, но я в этом хорош. Я заключил взаимовыгодную сделку, которая может привести к союзу, если у Микеле есть хоть какая-то дальновидность.
Я знаю, Людовика упомянула имя Микеле своему отцу, и Анджела подтвердила это мне. Но вот что не могу понять: кто, чёрт возьми, хочет стравить нас друг с другом. Нет никого, у кого было бы достаточно огневой мощи, чтобы нас устранить, но всё говорит об обратном. Должен быть какой-то гений, замышляющий всё это в тени, тот, кто давно планировал каждый свой шаг.
— Босс, сюда. — Один из моих людей светит фонариком на сарай чуть дальше. Я ругаюсь, ускоряя шаг.
Сальваторе открывает деревянную дверь, дёргает за старую ржавую цепочку, включая голую лампочку, свисающую с кривого потолка. Я вхожу не дыша.
Вито связан за запястья. Его рубашка задралась на поясе, голова безвольно упала на грудь. Кто-то предлагает мне стул, я сажусь, делая вид, что мне не больно.
«Ты босс, а он твой подчинённый».
— Посмотри на меня, — приказываю я. Достаю из пачки сигарету, постукиваю ею по колену, затем зажимаю между губами и прикуриваю.
— Пошёл на х*й, — слышу шипение.
Делаю глубокую затяжку, выдыхая дым в его сторону.
«Никаких воспоминаний. Никакой связи».
— Я отдал тебе приказ, — продолжаю с притворным спокойствием.
— А я послал тебя на х*й, — отвечает он. Вито сплёвывает на пол слюну с примесью крови, затем медленно поднимает голову, ухмыляясь и обнажая свои тёмно-красные зубы. — Босс, — добавляет насмешливо.
— Вито, знаешь, что самое ужасное в воспоминаниях? Они затуманивают настоящее и заставляют забыть, кем ты должен быть и что, бл*дь, ты должен делать.
— Я ничего не забыл, — выдыхает он, и я встаю.
— Да нет, забыл. Ты забыл своё чёртово место.
Он усмехается, затем внезапно кашляет и снова сплёвывает.
— Это ты забыл, Дамиано. Я знаю, кто я. — Он смотрит на меня одним глазом, склонив голову набок. Вито бросает мне вызов.
Я сжимаю кулаки, приближаюсь к нему и хватаю за волосы, влажные от пота. Поднимаю его голову; он стонет от полученных ударов.
— Ты должен был быть с ней. Какого х*я из приказа ты не понял, а?
Он усмехается.
— Это ты не понимаешь.
— Что я должен понять? Что я больше не хочу, чтобы ты болтался между ног, потому как забыл, что дал проклятую клятву? Ты же моя правая рука, Вито! — кричу я, резко отпуская его, и он снова стонет. Кровь стекает по его груди, на боках синяки. Над ним хорошо поработали; я должен похвалить своих парней.
— У тебя в жизни было всё, — с хрипом произносит он. — Деньги, власть, женщины. — Вито смотрит на меня, один глаз так опух, что он не может его открыть. — Я хотел только одного. Всего одного, бл*дь, и ты отнял это у меня! — кричит он.
Что он сказал?
Я расхаживаю взад-вперёд по тесному помещению, мои люди смотрят на меня, пока я изо всех сил пытаюсь сохранять спокойствие, но безуспешно. Проблема не может быть в этом. Она не может быть грёбаной причиной!
— Развяжите его! — приказываю я.
— Но, босс, — пытается возразить Сальво.
— Я сказал, развяжите его! — уже кричу я.
Мои люди перерезают верёвки, и Вито тяжело падает на колени на пол.
— Теперь все вон! — снова приказываю я, но никто не двигается, поэтому я вытаскиваю пистолет из кобуры Сальво и направляю его на своих людей. — Вон! — повторяю приказ, не проявляя должного терпения.
Я знаю, я хорош во многом, но не в делах, связанных с Людовикой.
Мои люди выходят, дверь закрывается, и я оглядываюсь на Вито, всё ещё лежащего на полу.
— Вставай, я хочу, чтобы ты смотрел мне в лицо, когда будешь говорить эту чушь.
Он не отвечает, стонет, пытается подняться, но ноги подкашиваются. Он снова падает лицом в грязный пол. Материться.
— Значит, ведёшь себя как придурок, игнорируешь приказы и втягиваешь женщину в это дерьмо, даже не задумываясь о последствиях. — Я обхожу его, делая паузу. — Что ты за мужчина, а? И почему она должна выбрать кого-то вроде тебя?!
— Ты ничем не лучше, — скрежещет зубами в ответ. Пошатываясь, Вито поднимается. — Ты чуть не убил её. Я нет, я просто любил её.
— Убил? Что ты выкурил перед тем, как сесть с ней в машину и устроить все эти неприятности? Ты же знаешь, почему я был в Stage, верно, Вито? — кричу ему в лицо.
— Потрахаться, — шипит он, уверенный в своих словах.
Я заливаюсь смехом. У меня чешутся руки.
— Ты сошёл с ума, Вито. Я не знаю, когда, чёрт возьми, случилось, но именно это и произошло.
— Ты просто надутый индюк, и когда она это поймёт.
— Она ни х*я не должна понять! — кричу я, хватая его за шею и резко дёргая. — Ты не задавался вопросом, почему больше ничего не знаешь о том, чем я занимаюсь? Скажи мне, Вито, тебе даже в голову не приходил этот вопрос?
Он хватает меня за запястье одной рукой, сжимает, а другой хватает за рубашку, но между нами я всегда был сильнее. Я не отпускаю его, пока не слышу его вздох. Только тогда я отпускаю, хватаю его за плечи и швыряю к стене, вдавливая предплечье ему под челюсть. Гнев бурлит в моих жилах.
— Ты не сказал мне, что везёшь её в Трапани, ты сунул нос в дела, которые тебя не касались, и вот теперь это. Ты потерял моё доверие с того самого дня, как её пытались убить, — шиплю я, стоя в нескольких сантиметрах от его избитого лица, и он разражается смехом, словно мои слова ничего не значат.
— Она тебя ненавидит. Для неё ты просто чудовище. Ты предал её, Дамиано, и сегодня сделал это снова. Она больше не захочет тебя видеть, и ты поплатишься за каждое своё действие. — Он хватает меня за лацканы пиджака, отталкивается от стены и дёргает ткань. — Ты даже не знаешь, что значит любить её! — Вито наносит удар, от которого я уворачиваюсь в последнюю секунду. Я пригибаюсь и наношу ему правый удар в бок. Чувствую, как под костяшками пальцев что-то хрустит; он наклоняется вперёд, сдерживая боль. Но я далёк до завершения. Он понятия не имеет, что для меня значило не видеть Людовику десять лет. Он понятия не имеет, как мне было тяжело, когда она меня бросила.