— Я провёл небольшое исследование, — говорит Дамиано, и я замираю на месте. О чём, чёрт возьми, он говорит?
— И это должно меня заинтересовать?
Смотрю, как он встаёт, затем медленно подходит ко мне. Сигарета перемещается в рот, руки он засовывает в карманы и продолжает очень серьёзно изучать меня.
— Ты ездила в Чикаго несколько раз за последний год. Три, если быть точным, — бормочет он, и я хмурюсь.
— Да, и что? — Я пожимаю плечами, а он подходит ближе.
— Зачем?
— Если ты знаешь, что я там была, ты знаешь причину. Зачем ты задаёшь мне эти вопросы?
Его ухмылка заставляет меня отступить на пару шагов.
— Потому что я хочу услышать это от тебя.
Я кусаю внутреннюю сторону щеки.
— Там есть врач, и…
— Какой врач?
Я смотрю на него, и по коже начинает расползаться гнев. Я была там не в отпуске и даже не ради весёлых выходных. Ненавижу его за то, что он пытается сделать. Я отворачиваюсь от него, зажмуриваюсь, пытаясь сохранить спокойствие.
— Ты мудак, — бормочу я.
— Нет, Людовика, я босс, — шепчет мне на ухо, и, услышав его так близко, я вздрагиваю. Я отшатываюсь, снова глядя ему в лицо. — Я жду, — добавляет он, и я почти кричу.
— Почему, а? Какое это имеет отношение к чему-либо? Ты можешь мне объяснить? — Я начинаю заводиться, а он растягивает губы в своей обычной улыбке опытного преступника, что распаляет меня ещё больше.
— Людовика, Людовика, Людовика… От твоей напускной наивности начинает тошнить.
— Я не притворяюсь!
— Тогда скажи мне, кто доктор.
— Иди на хер, Дамиано!
Он быстро хватает меня за шею и тянет к себе.
— Какого хрена ты к нему ходила? — шипит он.
Я вцепляюсь в его запястья, чувствуя, как воздух испаряется из лёгких.
— Док… доктор Джо-Джонс, — отвечаю запинаясь. Я не в силах выговорить ни слова из-за его руки, сжимающей моё горло.
Дамиано прищуривается, а затем резко отпускает меня. Я падаю на стол, кашляя и мысленно проклиная его изо всех сил.
— Продолжай, — настаивает он.
Я трогаю шею, шмыгаю носом.
— Он психотерапевт, — шепчу я.
— Разве в Нью-Йорке нет психотерапевтов?
Я встаю и смотрю на него со всей ненавистью, которую чувствую.
— Ты ничего обо мне не знаешь, — сердито шиплю я. — Ты ничего не знаешь о том, через что я прошла из-за тебя! — повышаю голос.
Он усмехается, но я взрываюсь. Упираясь на спинку стула, перевожу дыхание.
— Он лечил меня с самых ранних лет, потом его перевели в Чикаго, и когда… Когда… — Я не хочу объяснять причину своих панических атак. Не собираюсь преподносить ему свою хрупкость на блюдечке с голубой каёмочкой. Пусть думает что хочет.
— Ты разговаривала с отцом в последнее время? — спрашивает он внезапно.
У меня сжимается горло. Я поднимаю подбородок, притворяясь храброй.
— Нет, — лгу я. Вру бесстыдно.
Дамиано склоняет голову набок. Знаю, он мне не верит.
— Уверена?
— Я бы запомнила, правда? — раздражённо отвечаю я, и он тут же мрачнеет.
— Сейчас не время дерзить, Людовика, — шипит в ответ.
Дамиано подходит ближе, я отступаю.
— А даже если и так? Что плохого, если я поговорила с ним? Он мой отец, пока не доказано обратное.
Дамиано одаривает меня полуулыбкой, тянется к пепельнице и тушит сигарету — всё это медленными, слишком медленными движениями.
— Людовика… — мрачно произносит он.
Я на горьком опыте усвоила, что это затишье — лишь прелюдия к буре. Бежать, бежать, потому как, что бы я ему ни сказала, он мне не поверит. Все они такие, я знаю. Даже Дон Розарио был таким. Незаметно оглядываюсь, вижу входную дверь, думаю, дойти до неё, но что потом? Я дам Дамиано повод подумать, что совершила ошибку, дам возможность усомниться во мне со знанием дела, и поэтому остаюсь неподвижной. Я готовлюсь к худшему, когда он снова серьёзно смотрит на меня. Прищуривается, а затем, в мгновение ока, хватает меня за руку своим обычным грубым жестом, что меня раздражает.
— Ты всё знаешь, да? — Он притягивает меня к себе.
— Что ты несёшь?!
Он хватает меня обеими руками и толкает к стеклянному столу.
— Ты нелепа. Доктор, Чикаго... Скажи мне, Людовика. Какого чёрта ты здесь делаешь?!
Я пытаюсь освободиться, но безуспешно.
— Ты бредишь! Что ты выкурил, безумие, пронизанное слепой яростью?
— Я хочу знать, какого хера ты здесь делаешь! Ты шпионишь за мной? — кричит он, тряся меня, как тростинку.
Край стола давит на почки, моя спина выгнута назад.
Я цепляюсь за его руки, страх грызёт грудь.
— Ты сам сказал «да»! Я даже не хотела сюда приезжать! Отпусти меня, ты делаешь больно, твою мать! — кричу я, но его пальцы всё глубже впиваются в мою плоть, обжигая и заставляя стонать от боли...
— Кому ты рассказываешь о том, что здесь происходит, а? Отцу? Кому?! — орёт на меня он.
— Иди на х*й! — плюю ему в лицо, слёзы наворачиваются на глаза.
Вижу, как он пару раз моргает, а потом отпускает, толкая меня, словно я превратилась в мусор. Задыхаясь, я падаю на стол, ощущаю под раскрытыми ладонями холодную поверхность; кожу покалывает.
Он останавливается перед окном, смотрит наружу, как всегда элегантный и статный, за миллионы миль от меня.
— Месяц закончился, — сухо говорит он.
Я шмыгаю носом и, шатаясь, встаю.
— Хорошо, по крайней мере, могу вернуться домой, — быстро отвечаю я, мысленно посылая его к чёрту.
Я разворачиваюсь и иду по коридору, радуясь, что это вынужденное сожительство наконец-то закончилось. Вхожу в свою комнату, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней. Три вдоха достаточно, чтобы я рухнула, как кукла из папье-маше. Я сползаю на пол, слёзы ручьём текут по лицу. Слёзы страха, поражения, ностальгии. Слёзы ужаса. Меня переполняет чувство поражения. Если я вернусь в Нью-Йорк... Если я вернусь в Нью-Йорк... Зачем он так со мной поступил? Какое мне дело до его сделок?
— Будь ты проклят, — хнычу я, вытирая нос тыльной стороной ладони. — Будь ты проклят! — кричу я во все лёгкие.
Я плачу, как маленькая, не только потому, что не собираюсь умирать, но и потому, что уйти отсюда — значит никогда больше его не увидеть. Какая же я глупая. Какая я дура, что думаю об этом, вместо того чтобы понять, что произошло в той проклятой гостиной. Дамиано как токсин, он проникает в тело, и ты понимаешь, что скоро умрёшь, только когда не можешь пошевелить ни единым мускулом. И я в одном шаге от гибели. Ублюдок. Я поднимаюсь на ноги, вытираю лицо руками и оглядываюсь, растерянная, не зная, что думать или делать, когда дверь с силой распахивается. Я вздрагиваю.
— Сколько раз? — спрашивает он, надвигаясь на меня, как фурия.
— Ч-что?
— Сколько раз ты разговаривала с отцом с тех пор, как ты здесь? — орёт он.
Ложь не поможет. Он всегда всё знает, я много раз видела этому доказательства.
— О-один р-раз.
Он наклоняется ко мне, хватает моё лицо одной рукой, и я сдерживаю крик.
— Когда? — шипит он.
— Совсем недавно.
Он долго и пристально смотрит на меня, впиваясь пальцами в щёки.
— Людовика, не лги мне, чёрт возьми!
— Я говорю тебе правду!
— Клянусь, если узнаю, что ты мне лжёшь, я убью тебя собственными руками.
Я сглатываю, колени подкашиваются. Я закрываю глаза, цепляясь за его руку.
— Проверь телефон, — шепчу я.
Я не вижу выражения его лица. Не хочу. Оно меня пугает. Стою неподвижно, ожидая, пока он решит, что делать, и как раз когда думаю, что моё предложение сочтут глупостью, я чувствую, как Дамиано отпускает меня. Я оказываюсь на коленях на полу, руки на ноющих щеках. По мраморному полу раздаются его решительные шаги. Дамиано хватает телефон, пытается разблокировать его, и, поняв, что я не сменила введённый им пароль, смотрит на меня.
— Мне нечего скрывать, Дамиано, и ты это знаешь.
Я не понимаю происходящего, не понимаю этого безумия, его мыслей. Никогда раньше он бы так не поступил, но правда и то, что тогда он не был одним из Четвёрки. Он был просто Дамиано, моим Дамиано.