— Вау!
С трудом удержался на ногах — так силен был удар контраста. Палящее из бесконечно голубого неба солнце, качающиеся в вышине метелки пальм, густые заросли каких-то кустов, усыпанных розовыми цветами, шуршание неожиданно сильного ветра. А поверх всего — ни с чем не сравнимый запах тропиков и близкого моря.
Не менее получаса я топтался вокруг медицинского центра по узкой, утонувшей в траве дорожке, выложенной желтыми кирпичами-гексагонами. Бездумно таращился на вновь обретенную реальность. Тут колибри зависла перед белым цветком, там на лист взобралась огромная мохнатая гусеница. Прямо над головой с тяжелым гулом крыльев пролетела какая-то птица, отдаленно похожая на огромного голубя. А чуть вдали, между камней, мелькнул бурой шерстью юркий длиннохвостый зверек.
Все вокруг дышало жизнью, и это было почти невыносимо ярко после стерильной белизны комплекса.
Только насмотревшись вдоволь на бесконечную суету жизни, я поправил мягкий, «примазанный» к уху комок гарнитуры:
— Грамм, а где игуаны на Острове Игуан?
— Посмотри справа, высокое дерево с красными цветами, но с малым количеством листьев, — тут же отозвался искин. — В наличии две особи.
Я пригляделся и действительно заметил крупную, почти полутораметровую ящерицу, пытающуюся подобраться к особо аппетитному соцветию.
— Как ты их видишь? — вопрос простой, но со сложным подтекстом.
— На данном здании установлено девять обзорных камер.
— И много у тебя подобного? — продолжил я интересную тему.
— Среднее количество… — кажется, искин на долю секунды задержался с расчетом, — две целых тридцать пять сотых на капитальное строение.
— Меньше точности, больше смысла, — проворчал я. — Получается, ты полностью контролируешь происходящее на здешних улицах?
— Менее чем на семьдесят процентов, — поправил меня Грамм. — Полагаю, этого достаточно.
— Ну еще бы…
Отцы-основатели оказались на удивление последовательными дауншифтерами. Первое, что они сделали в Пересборку, — радикально ограничили коммуникативные возможности людей… да-да, именно: вернув их на уровень пресловутого «золотого века».
В этом мире нет никаких социальных сетей, никаких интернет СМИ и даже никакой видеосвязи. Сплошной хардкор: то есть, разрешены голографический терминал-телевизор и полуоффлайновая пересылка медиа на физическом чипе-флешке. Последний не везут через полмира, а перезаписывают на ближайшем транспортном хабе. Поэтому доставляют быстро, но далеко не мгновенно. Попутно контролируется содержимое — у искина не забалуешь!
Единственное, что работает по-прежнему, глобально и просто — это телефонная связь. Исключительно голосом и исключительно через гарнитуру искина. Ее легко снять, но, надев, нельзя скрыть от окружающих. Любой разговор — с человеком или искусственным интеллектом — может быть услышан теми, кто находится рядом.
— Такси вызвано, — напомнил о себе Грамм.
— Отлично, — послушно отозвался я. — Как тут проще на дорогу попасть?
— Через двадцать метров сверни налево и дальше прямо: там можно пройти между агавой и молодым нимом. Впредь рекомендую избегать дорожек, выложенных шестиугольными кирпичами. Они предназначены для перемещения фигур.
— Прямо сегрегация?! — удивился я. — Роботам запрещено ходить по дорожкам для людей?
— Запретов нет. Не принято.
— Ну-ну…
Дорога, на которую меня отправил искин, оказалась гравийкой. Я-то ожидал от «прекрасного далека» чего-то типа европейского шика: отдельного тротуара, ночного освещения или как минимум подсветки, отдельной велодорожки, покрытия специальным экологическим пластиком. Оказалось — узкий, врезанный в косогор проезд, улучшенный что-то типа глины, щедро сдобренной мелкими камешками. Видать, не везде в Америке шестидесятых лежал асфальт.
Мои размышления «о тщете всего сущего» прервал требовательный гудок клаксона. Я испуганно обернулся — такси оказалось огромным лимузином, именно таким, какие… да-да, снова надо вспоминать «золотой век человечества».
Массивный бампер, сверкающий холодным хромом, будто выточенный из цельного куска серебра; вычурные, почти театральные обводы капота и крыльев, залитые глубокой, пульсирующей алой краской — такой, что в солнечном свете она казалась живой. Как вишенка на пудинг — ни с чем не сравнимое низкое, бархатное, сытое урчание многолитрового мотора, от которого чуть подрагивала земля под ногами.
— Святая корова! — не удержался я. — Что за динозавр?
— Крайслер Империал, модель пятьдесят шестого года ХХ века.
— Настоящий?!
— Близкая реплика, — ушел от подробностей Грамм.
Я постучал костяшками по крылу — без сомнений, металл. Попинал ногой по украшенному белой полосой колесу: резина как резина. Приоткрыл дверь — настоящую, тяжелую и надежную, будто снятую с банковского сейфа. Обошел машину сзади, сунул ладонь под выхлопную трубу — и тут без подвоха: теплые, упругие толчки воздуха.
— Экология уже не важна?
— Безвредная имитация, — спокойно признался Грамм.
Я втянул носом воздух — пахло бензином с легкой примесью горелого масла и раскаленного металла.
— Надо же так заморочиться! — искренне восхитился я. — Чего доброго, и самолеты винтовые?!
— Полностью соответствуют времени.
— М-да.
Опасные тараканы водились в мозгах отцов-основателей!
Ни руля, ни педалей, ни каких-либо иных органов управления в Империале не обнаружилось. Только допотопный радиоприемник со стрелкой и колесиками настройки. Зато диван… диван оказался выше всяких похвал. Широкий, в меру упругий, покрытый мягчайшей кожей — в нем хотелось не сидеть, а жить.
— Куда едем? — спросил Грамм, дождавшись, когда я устроюсь поудобнее.
— Обзорку по острову, шеф! — пошутил я.
— Предлагаю посетить город и променад.
— А давай! — я по-барски махнул рукой. — Но сперва заедем за пивом!
— Напитки в баре.
Передняя панель, казавшаяся монолитом, как-то ловко сдвинулась вниз, из открывшейся ниши холодильника выдвинулся манипулятор с двухсотграммовой бутылочкой.
— «Carib», — машинально прочитал я этикетку.
— Есть «Stag», «Corona», «Ginnes», «Miller»…
— Спасибо, попробую
«Carib», — отказался я от предложенного ассортимента. — Но почему не «Corona? Ты же знаешь мой вкус. Ну тот, что был до криозаморозки.
— «Carib» и «Stag» местные сорта, — обосновал предложение искин. — Большинство жителей острова предпочитают их; привозное пиво потребляют редко.
— Надо же, и тут патриоты! — Я покрутил холодную бутылочку в руках. — Вполне индустриальное производство. В нем точно есть что-то местное? Ну, кроме этикетки?
— Вода, — не стал лукавить Грамм.
За слабоалкогольной пикировкой мы выехали из проезда на асфальтированную дорогу. Изрядно побитую временем, по-прежнему узкую и без малейших следов пешеходной или велосипедной инфраструктуры.
Машина шла небыстро, примерно миль двадцать-тридцать в час, очень плавно и практически бесшумно. Как я быстро понял, торопиться тут не принято. Да и трафик не сказать, что напряженный: за четверть часа нам попалось едва полдюжины авто. Модели разные, но неизменно огромные «американцы золотого века». Пассажиры — с виду люди как люди. На удивление — все белые или слегка смуглые; кажется, эпоха Распада не пощадила коренное население.
Скоро джунгли по сторонам дороги сменились классическим американским пригородом. Идеальная картинка — хоть вставляй в рекламный буклет. Основательные, до приторности опрятные одно- или двухэтажные дома. При каждом — идеально стриженый газон, пара-тройка ухоженных деревьев и неизменный гараж. У входа, как положено, стоит машина, а то и две.
Единственное отличие от моего старого мира — разнообразные инсталляции у каждого съезда или перекрестка. Самые разные: от стартующего в небо ракетного паровоза или классического дирижабля в стиле ар-деко — до стилизованного филина или, вообще, какой-нибудь абстракции из кубов, шаров и всевозможных цилиндров.