Внутри семьи отношения настолько сложны и переплетены, что любой земной Фрейд удавился бы от ужаса. Здесь обычны неформальные и неочевидные договоренности, уходящие в глубину веков обычаи, маленькие «группы по интересам», тайные симпатии, старые обиды, которые никто не произносит вслух, но все чувствуют. Боюсь представить, каковы у них семейные мелодрамы.
Дети считаются общими, биологическое родство для младших возрастов обычно скрывается. Очень часто, а может, и всегда, одна или несколько семей организуют для воспитания молодняка что-то типа детского сада, который начинается буквально с рождения и заканчивается в средней школе. Старшая школьная и университетская система крайне слабо унифицированы, да и будущее ребенка мало зависит от диплома: все определяют семьи.
В конце концов для себя я решил: геллянская семья — скорее хозяйственная община, чем полноценное партнерство «каждого мужчины с каждой женщиной». По крайней мере, так у моего внутреннего психоаналитика не сносит крышу.
Но главный сюрприз, который окончательно сломал мне мозг: весь экипаж этого корабля — одна семья.
Не метафора, не художественное преувеличение, а буквально — семья. Со всем многообразием отношений, юридических контрактов и многовековых традиций.
На третий день, ближе к вечеру, меня пригласили в палату к Лил.
Она лежала на кушетке, нога в пластиковом корсете почти до паха, подвешена на вытяжке. Лицо бледное до голубизны, осунувшееся, губы потрескались, но темно-синие глаза уже полны жизни и силы.
— Привет… — тихо прошептала она, с видимым усилием поднимая руку.
— Рад тебя видеть, — я осторожно коснулся ее холодной ладони, боясь сжать сильнее.
— Извини… мы не смогли… предусмотреть.
Она уже поняла, каковы причины нападения. Предсказуемо, не такая уж это и загадка. Или кто-то из старших подсказал — наверняка же все произошедшее рассмотрели и препарировали в мельчащих подробностях.
Надо признать — ей есть за что себя винить. И, увы, не только ей.
— Я тоже хорош, мог бы догадаться и предупредить, — взял я на себя часть вины. — В любом случае очень рад, что ты жива. А раны… это всего лишь время.
Ее лицо дрогнуло — больно, резко, как будто я нечаянно ткнул в голый нерв. Кажется, выдал что-то не то. Поспешно добавил:
— Сожалею, что так вышло с Йоном.
— Ты отомстил за его смерть. — В ее глазах мелькнуло что-то твердое, почти злое.
— Всего лишь защищал себя…
Лил слабым жестом отринула мои попытки сгладить углы.
— Тиль меня спас, — ее голос дрогнул. — Я должна его семье.
Судя по напряженному взгляду — для нее это не форма вежливости, а очень серьезный вопрос. Как на Гелле принято оценивать жизнь? Почему в детской энциклопедии про это не написали? Ладно, цена — или вещь, или услуга. Ни то ни другое дочери Тиля Оулмайра не нужно абсолютно. Да ей и сам Тиль был не очень-то нужен, раз смоталась в Тихоокеанский кластер. И что делать?
Тут меня как ударило. В своем вымороженном цинизме я чуть не упустил самое главное: славу. Именно из-за славы, ну или ее разновидности, — гордыни — художник ввязался в смертельно опасные приключения. Значит, именно ее и нужно вернуть. Желательно — в максимально возможной мере.
— Семья Тиля не откажется от достойной картины, — решился я, и голос прозвучал тверже, чем ожидал. — Ведь в вашем мире есть картины?
Она посмотрела на меня оценивающим взглядом. А потом произнесла тихо, но очень искренне:
— Спасибо.
Я почувствовал, как с души сдвинулся тяжелый камень. Уж очень легко и небрежно погибшего художника закрыли в пакет и унесли. Понятно почему — у врачей секунды на счету. Понятно, что и со своим погибшим гелляне поступили бы точно так же. Но ощущение неправильности осталось… и вот, его нет.
Остался лишь один важный нюанс.
— Думаю, Тилю было бы приятно найти покой на Гелле, — продолжил я. — Как вы хороните своих мертвых?
— В глубине Океана.
Я кивнул — медленно, тяжело.
— Полагаю, его устроит.
Повисла пауза.
Вроде все решили, а мое возвращение на Землю ближе не стало. Попросить, чтобы отвезли? Не откажут, наверно, а дальше? Вот только какое-то понимание появилось, и все сломать? Надо что-то придумать…
Оказалось, что обязательную программу переговоров исчерпал только я. Лил же еще толком и не начинала.
— Семья в долгу. Ты спас и отомстил.
— Наверное, ты устала? — Я попытался выиграть время. — Поспишь? А завтра продолжим? Или лучше денька через два? Так не беспокойся, я подожду. Ты поправишься, встанешь на ноги, мы возьмем пива, поболтаем как раньше…
Кажется, из моего спутанного монолога больная уловила только одно, но принципиально важное для нее слово.
— Не смогу ходить. — Ее глаза вдруг налились слезами. — Колено разбито. Совсем.
Я схватился за голову:
— Идиот!
Она через силу улыбнулась, как будто извиняясь за свою слабость передо мной:
— Ничего, справлюсь.
— К черту! — взорвался я. — Летим вниз, там тебе новую ногу за пару дней сделают!
В ее глазах вспыхнула надежда… и погасла.
— Ваши операции делают роботы. Ваш главный мне откажет.
— Да пусть только попробует! — продолжил бушевать я. — Микросхемы на кулер натяну!
— Правда? — голос Лил внезапно надломился, но я не обратил внимания.
— Никаких сомнений. Мне он точно не откажет.
Она посмотрела куда-то мимо меня и тихо, почти шепотом продекламировала:
— Когда мы пришли и спросили, искин сказал: «ждите, придет тот, кто решит».
— Правильно сказал, — зло бросил я. — Обязательно решит. Но не сразу.
И только в этот момент понял, что натворил.
Язык мой — враг мой. Был малость чокнутый, но безопасный любитель древних книжек. Стал — «тот, кто решит». Замечательная карьера! И назад никак не отпетлять.
— Шаг за шагом, — устало выдохнул я, голос уже не слушался. — В смысле, сперва лечим ногу, потом разговариваем разговоры.
Развернулся к выходу: уже достаточно освоился, чтобы найти дорогу самостоятельно. Но успел услышать брошенное в спину — тихо, но очень ясно:
— У тебя есть пара?
— Нет! — отрезал я уже из прохода, под шорох задвигающейся двери.
Спал как убитый — хаос с семейными долгами и космическими традициями отключил мозг быстрее валиума. С утра запихнул в себя несколько ложек опостылевшей каши, эдакой овсянки с привкусом металла, и, как обычно, отправился штудировать энциклопедию на бортовом терминале. Должен же там где-то быть раздел про эти семейные долги и прочую средневековую фанаберию.
Провозился часа три или четыре — так ничего полезного и не обнаружил. Наверно, такие сложные материи плохо отображаются на картинках. А может, они в каждой семье свои собственные, кто как хочет, так и платит. Или не платит. Детям и инопланетянам, типа меня, такое знать не положено.
Ближе к обеду по всему кораблю прошло какое-то сообщение по громкой связи. Есть тут и такое, оказывается. Окружающие отложили дела, потянулись куда-то вглубь корабля. Кажется, все отлично знали причину — поэтому не мешкали, но и не торопились. Меня не забыли, позвали за собой.
Экипаж собрался в отсеке совершенно неожиданного вида: более всего он напоминал краеведческий музей небольшого городка. Вдоль стен тянулись витрины из прозрачного пластика, подсвеченные мягким синим светом: там лежали пожелтевшие бумаги с рукописными записями, полдюжины образцов холодного и стреляющего оружия, бюстики авторитетных мужей с суровыми лицами, танцующие обнаженные женщины, барельефы с изображениями океанских чудовищ и куча прочих предметов не слишком понятного назначения, вроде странных мерцающих амулетов.
Над витринами — картины. И правда, тут умеют неплохо рисовать. Причем совсем не реализм или портреты славных предков, как я ожидал от такого консервативного общества. Наоборот, тут висели абстрактные полотна с видами невероятных, скорее всего, выдуманных планет под светом нескольких звезд. Очень впечатляюще, местами — так просто жутко, особенно потому, что художники не стеснялись использовать флуоресцентные краски.