Появление Объединения лондонских модельеров спустя два с лишним года после начала войны обусловливалось обстоятельствами военного времени. Для лондонских кутюрье это был не добровольный выбор, а суровая необходимость. Неудивительно поэтому, что, судя по протоколам собраний Объединения, состоявшихся в первый год его существования, модельеры скептически относились и к возможности сотрудничества, и к самой организации; вопрос о ее роспуске поднимался регулярно. Чтобы понять истинную природу Объединения, важно разобраться, какие факторы способствовали сохранению этой официальной формы взаимодействия модельеров в послевоенный период. Тот факт, что кутюрье не испытывали энтузиазма по поводу участия в Объединении, объясняется микроэкономикой их бизнеса. С наступлением мира модельеры оказались на рынке, благоприятном для продавцов: многолетний отложенный спрос на потребительские товары породил ажиотаж. «Дела шли так хорошо, — вспоминал Харди Эмис, вернувшийся из армии в 1945 году, — что ателье работали на износ» [547]. О росте спроса на одежду, шившуюся на заказ, несмотря на все ограничения и по-прежнему действовавшую карточную систему, можно судить по записям в клиентских книгах дома Lachasse за описываемый период. Показательный пример стремительного роста индивидуальных трат — счет графини Гуровской. В 1942 году она истратила в ателье 40 фунтов: тогда клиентка, как и многие другие, покупала в основном шляпы и перешивала и укорачивала свои костюмы. Однако в 1946 году ее траты выросли до 158 фунтов: она начала заказывать новые вещи. В 1947‑м она потратила уже 233 фунта [548]. Рост спроса на продукцию кутюрье наблюдался во всех домах мод [549]. Теперь им снова приходилось бороться за клиентов. И вместе с тем в октябре 1946 года, несмотря на отъезд Молино, вернувшегося в Париж, члены Объединения единогласно проголосовали за продолжение работы под его эгидой [550]. Это решение обусловливалось нестабильностью спроса и предложения, серьезно сказывавшейся как на производстве, так и на потреблении высокой моды.

С точки зрения экономической политики военные и первые послевоенные годы можно рассматривать как единый период: после мая 1945 года многие рестрикции не только сохранялись, но и ужесточались. Правительство всеми силами пыталось сдержать инфляцию, повышая налоги, чтобы ограничить избыточную покупательную способность и сбалансировать государственные расходы. Заработная плата не росла, дивиденды были ограничены; банки ужесточали условия кредитования, и пропагандисты призывали население к бережливости. Эти меры, в особенности снижение покупательной способности за счет налога на покупки в размере 22% от объема продаж за каждый квартал, серьезно влияли на британскую швейную индустрию [551]. Одежда заметно подорожала, и хотя продукция кутюрье пользовалась устойчивым спросом на внутреннем рынке, покупательная способность их клиенток оставалась крайне нестабильной. Кроме того, производственные возможности модельеров по-прежнему сдерживались другими государственными регуляциями. Бизнесу мешали пошлины на импорт, карточная система и лимиты на ткани, ограниченный и жестко контролируемый доступ к материалам, а также нехватка новых и квалифицированных кадров [552]. Кутюрье понимали, что они по-прежнему нуждаются в защите, которую могло обеспечить им профессиональное объединение.

Военные ограничения и контроль со стороны государства привели к беспрецедентному взаимодействию кутюрье с такими государственными ведомствами, как Торговая палата и Министерство снабжения. В этих обстоятельствах первостепенное значение отводилось способности отраслевых организаций вести переговоры с правительством. Как пишут Леонард Тайви и Эрнест Волемьют, в XX веке, по мере усиления присутствия государства в экономической и социальной сферах, росло и влияние торговых ассоциаций [553]. Они действовали как агенты влияния: представляли интересы бизнеса при переговорах с властями и доносили до правительства коллективную позицию своих членов. И в годы войны, и после нее эта модель организации бизнеса стала не просто заметной, но практически обязательной составляющей индустрии, так как почти все отрасли были вынуждены работать в тесном сотрудничестве с государственными ведомствами [554]. Членство в Объединении обеспечивало кутюрье (выпускавшим примерно одну и ту же продукцию и в равной степени зависевшим от государственного регулирования) профессиональный статус и возможность защищать свои интересы.

Участие в Объединении также позволяло им сообща решать проблемы найма и охраны труда. Так, они могли распределять между собой расходы и время на организацию кампании по вербовке кадров, чтобы «показать, какие перспективы предоставляет работа в их мастерских». В 1946 году эта задача считалась «особенно насущной и важной» [555]. Поэтому модельеры договорились читать совместные лекции и устраивать показы «практически во всех профессиональных и общеобразовательных школах страны» [556]. Кроме того, чтобы не терять средства, вложенные в обучение новичков, они обещали не переманивать друг у друга сотрудников; это было своего рода «джентльменское соглашение» [557]. Как вспоминал Майкл Толбойз, в 1950‑е годы работавший ассистентом дизайнера в доме Хартнелла, оно «предполагало наличие строгого кодекса поведения, который соблюдался неукоснительно: даже самые юные ученицы считались собственностью того дома, где они работали» [558]. Если дом моды закрывался, сотрудники оперативно трудоустраивались в ателье, принадлежавшие членам Объединения [559]. Таким образом, Объединение защищало бизнес кутюрье и предоставляло им возможность коллективно вести переговоры как с правительством, так и с отдельными представителями организации. С точки зрения «здравого смысла и прямых экономических интересов» эта модель сотрудничества была выгодной, и к ней прибегали многие торговые ассоциации того времени [560].

Правительство ценило Объединение главным образом как удобный инструмент для развития экспорта. Иными словами, организация рассматривалась как экспортная группа, и во второй половине 1940‑х годов вся совместная деятельность кутюрье была подчинена именно этой экономической задаче. Может показаться, что это вполне естественно, однако протоколы заседаний Объединения свидетельствуют, что модельеры участвовали в британской экспортной кампании отнюдь не по собственной воле. Поначалу они воспринимали эту работу как «жертву», пустую трату «времени и сил». Внутренний рынок был огромным и постоянно рос, а ресурсов не хватало. К тому же существовала реальная опасность, что распыление усилий ослабит их позиции, когда на смену послевоенному дефициту придет конкурентный рынок, где тон будет задавать уже не продавец, а покупатель [561]. В сентябре 1945 года Уильяму Хейгу, производителю шерстяных тканей и вице-президенту Объединения, пришлось убеждать кутюрье осмыслить, наконец, свои макроэкономические перспективы. Хейг призывал их «думать не только о сегодняшнем дне» и рассматривать участие Объединения в экспортной кампании как «вклад в общенациональные интересы с учетом будущего <…> как долгосрочную стратегию, продиктованную экономическими реалиями современного мира: если Британия не нарастит экспорт в достаточном объеме, внутренний рынок предметов роскоши в конце концов прекратит свое существование» [562]. Возможно, аргументы Хейга подействовали, однако, скорее всего, модельеров подтолкнули к активному участию в экспортной кампании другие обстоятельства: теперь у них появился доступ к импортным тканям класса люкс. Правительство придерживалось политики жесткой сырьевой экономии и любой ценой старалось пополнить бюджет; четыре пятых всех британских тканей распределялись государством, а ткани класса люкс разрешалось производить «только на экспорт» [563]. Со временем Торговая палата пошла на уступки. Ввоз в страну дорогих иностранных тканей был разрешен, но при одном условии: две трети сшитой из них одежды должны были идти на экспорт. Для кутюрье это означало, что единственный способ на законных основаниях получить качественный материал для обслуживания британских заказчиц — это использовать ту самую треть от всего объема иностранных тканей, которая оставалась в их распоряжении в соответствии с новыми правилами.