Пропаганда, протекционизм и проекция английскости
Только представьте себе, как, должно быть, взбудоражен сейчас Лондон и как весело в городе. С трудом верится <…> каким скучным он был до войны: сплошные великосветские рауты для аристократии, а простым людям ни радости, ни удовольствия. Но теперь Лондон — самая оживленная столица Европы, где праздник доступен всем. А если говорить об одежде <…> это невероятно. Раньше ни одному покупателю в голову бы не пришло отправиться в Лондон, даже чтобы просто посмотреть на модные наряды — если не считать костюмов, сшитых на заказ, которые у англичан всегда отлично получались. Но теперь каждый американский покупатель почитает за должное посетить все лондонские показы, а модели Хартнелла, Стибеля и других модельеров не менее уважаемы, чем творения французских домов мод [170].
В 1937 году в американской синдицированной газетной колонке «Дневник манекенщицы» было объявлено, что Лондон наконец-то стал международным центром моды. Автор колонки, которая скрывалась под псевдонимом «Грейс» и представлялась манекенщицей, работающей в ателье некой «Мадам», рассказывала об эксклюзивных моделях, которые ей довелось увидеть. Лондон в ее историях представал современным, оживленным и модным городом, и это, в свою очередь, поддерживало репутацию и творческий авторитет молодых модельеров. Хотя цитированная статья (одна из многих, публиковавшихся тогда в американской прессе), возможно, несколько приукрашивала реальность, напрямую связывая успех английских кутюрье с демократизацией лондонской социальной атмосферы, само ее появление свидетельствовало об интересе международной прессы, вызванном, в частности, подготовкой к пышной коронации Георга VI.
В статье для журнала The Studio, опубликованной тремя годами ранее, историк костюма Джеймс Лавер, анализируя все более заметный «британский вклад» в дизайн одежды, утверждал, что лондонские портные «осознали свою силу». Причиной тому, по его мнению, были не только изменения, произошедшие в современном английском обществе, но и устойчивость его социальных традиций:
Мы, живущие в Англии, склонны замечать лишь перемены, совершившиеся в нашей социальной жизни. Нам кажется, что Англия переживает стремительные и пугающие трансформации. С точки же зрения всех остальных, мы почти не сдвинулись с места; мы незыблемая скала посреди бушующего потока, островок стабильности в меняющемся мире… Иностранец, без сомнения, рассудит, что вечерние платья следует покупать там, где их носят [171].
По мнению Лавера, именно стабильность и консервативность, с которой ассоциировалась Англия, и обеспечили лондонским модельерам преимущество на рынке. Эта мысль подсвечивает внутренние противоречия, характерные для репрезентации британской моды в 1930‑е годы. С одной стороны, она позиционировалась как свободная и современная, с другой — опиралась на традиционную классовую и монархическую структуру, легитимизирующую производство модной одежды. Отчасти появление статей, подобных цитированной выше, можно объяснить ощущением нестабильности континентальной Европы с формировавшимися в ней тоталитарными режимами. На этом фоне Британия, оставаясь империей с жесткой классовой стратификацией, парадоксальным образом воспринималась как демократическая страна, культурно и политически близкая Соединенным Штатам [172].
Журналисты, освещавшие в 1930‑е годы жизнь лондонского общества и его модные тренды, во многом воспроизводили нарративы британской пропаганды. За ней стоял вполне определенный замысел: представить страну, в соответствии с американскими социальными идеалами, не как империю с жесткой классовой структурой, а как стабильное, современное и открытое государство. До сих пор мы размышляли о том, как коммерческая инфраструктура района Мэйфер и лондонские площадки, предназначенные для показа и распространения моды, способствовали творческой автономии дизайнеров. Теперь обратимся к экономическому контексту становления лондонской индустрии высокой моды. Город получил признание в качестве столицы моды именно в разгар мирового экономического кризиса, поэтому далее я поговорю о роли, которую в развитии лондонской высокой моды сыграли политическая пропаганда и протекционизм.
В межвоенный период роль пропаганды выросла. Британское правительство сознавало, что в интересах торговли и ради мирного сосуществования с другими странами следует целенаправленно и активно разъяснять им свою позицию и добиваться взаимопонимания [173]. Знаковым документом этой кампании стала брошюра Стивена Таллентса «Проекция Англии» (The Projection of England, 1932), прямая реакция на экономический спад и сокращение британского экспорта. Ее автор, занимавший пост секретаря Имперского маркетингового совета, обращал внимание на усиление субсидируемой иностранными государствами антибританской пропаганды и был встревожен ее влиянием на культурные и коммерческие связи страны. Таллентс считал, что для процветания Британии и успешного развития торговли и дипломатических отношений нужно овладеть тем, что он называл «новым искусством национальной проекции». Эта практика должна была разрушить конструируемый зарубежной пропагандой миф об упадке страны и заменить его позитивным, более современным образом британского общества и культуры. Откликаясь на призыв Таллентса, правительство в 1934 году учредило финансируемый государством Британский совет [174]. В его уставе, по сей день неизменном, была сформулирована следующая задача: «содействовать более широкому признанию британской культуры и цивилизации за рубежом <…> [путем] развития культурных, образовательных и иных обменов между Соединенным Королевством и другими странами» [175].
Год спустя его первый директор Рекс Липер в статье для Contemporary Review подхватил мысль Таллентса. «В эпоху нестабильности, — писал он, — лишь Англия остается стабильной <…> Пора бы нации торговцев произвести небольшую ревизию, чтобы оценить, насколько наш цивилизационный вклад осмыслен за рубежом, и решить, как лучше всего удовлетворить новый спрос на широкое информирование едва ли не обо всех аспектах нашей национальной жизни, характера и институтов» [176]. Чем больше дестабилизировался мир в политическом и экономическом отношениях, тем настойчивее Британия изображалась современной, но вместе с тем надежной, миролюбивой и цивилизованной страной. Любопытно, что высказывание Липера явно перекликается с заявлением Джеймса Лавера: тот объяснял силу английских портных образом Британии — «незыблемой скалы посреди бушующего потока, островка стабильности в меняющемся мире». Обе статьи, опубликованные с разницей всего в четыре месяца, наглядно иллюстрируют тот тип культурной пропаганды, который к 1935 году приобретал все большее влияние. Работа Лавера, таким образом, демонстрирует место, отведенное моде в нарративах национальной проекции.
Национальная проекция осуществлялась посредством журнальных и газетных публикаций. В соответствии с государственной политикой авторам, однако, рекомендовалось избегать откровенной политической пропаганды [177]. Поэтому, в отличие от многих стран континентальной Европы, британская пропаганда походила на обычную благожелательную рекламу. В 1931 году Департамент заморской торговли выпустил инструкцию по производству официальной пропаганды: последняя «в значительной степени сводится к созданию благоприятного фона для продавцов тех или иных товаров <…> [поэтому] спортивные достижения, рассказы о национальном процветании и расторопности, лодочная регата Boat Race и большие национальные скачки Grand National — все это работает. Подходит почти любая тема, возвеличивающая британские институты» [178]. Мероприятия, обслуживавшие идею национальной проекции, такие как спортивные состязания или приемы при дворе, были живой витриной для лондонских кутюрье. Фотографии и репортажи о новейших туалетах, которые демонстрировались в контексте деятельности этих британских институтов, расходились по всему миру. Уместно и вместе с тем ненавязчиво они документировали и прославляли цивилизационные достижения современной Британии. Сочетание традиционных церемоний и актуальной моды подтверждало: страна не только стабильна, но и готова встраиваться в современный мир. Зарубежная пропаганда твердила, что Британия выдохлась, но развитие креативной моды и становление репутации Лондона как современной модной столицы убедительно опровергали этот тезис [179]. Репортажи о моде, на первый взгляд безобидные, поверхностные и адресованные женской аудитории, на деле умело транслировали позитивный образ нации. В рамках межвоенной политики непрямой пропаганды мода — и как разновидность дизайна, и как телесная практика — оказалась эффективным визуальным и, на первый взгляд, аполитичным проводником конструируемых государством идеалов.
