В тот вечер Анна Воронцова отказалась увольнять преподавателя, хотя финансовый директор уже подготовил приказ.

— У нас нет возможности содержать сотрудников, которые не приносят достаточной прибыли, — сухо произнёс он, пододвигая к ней папку. — Три месяца подряд расходы превышают доходы. Если мы не сократим штат, придётся закрывать два филиала.

Анна просмотрела документы. В списке на увольнение значилась преподавательница начальных классов из небольшого загородного центра. Женщина работала там одиннадцать лет, вела занятия для детей с трудностями в обучении и, судя по отзывам родителей, была одной из причин, по которым они продолжали платить за обучение.

— Вы считали её зарплату, но не считали стоимость новых наборов, которые мы потеряем после её ухода.

— Родители платят за результат, а не за привязанность к конкретному учителю.

— Результат как раз и зависит от людей, которые работают с детьми.

Финансовый директор устало вздохнул. Он не был плохим человеком и не стремился разрушить дело, которому Анна посвятила половину жизни. Просто смотрел на цифры и видел только убытки. Анна тоже умела считать, но за каждой строкой отчёта привыкла замечать тех, кого эти цифры касались.

— Дайте мне неделю, — сказала она. — Я пересмотрю бюджет и предложу другой вариант.

— Вы уже обещали это на прошлой неделе.

— Значит, на этой неделе придётся выполнить обещание.

Совещание закончилось без подписанного приказа. Финансовый директор забрал папку, а Анна осталась в переговорной, просматривая таблицу расходов. На экране ноутбука было 19:40. Она пропустила обед, не ответила на несколько сообщений и снова отложила разговор с матерью, которая уже третий раз за месяц приглашала её приехать в гости на выходные.

Работа в образовательной сфере когда-то казалась Анне призванием. Она начинала с небольшого учебного центра, где сама встречала родителей, составляла программы и искала преподавателей. За пятнадцать лет сеть выросла до нескольких филиалов, а её собственная должность давно перестала предполагать непосредственную работу с учениками. Теперь большую часть времени занимали отчёты, переговоры, проверки и попытки удержать систему от очередного финансового кризиса.

Она умела спасать чужие проекты. С собственной жизнью получалось хуже.

Домой Анна вернулась почти в одиннадцать. В квартире было тихо. На кухонном столе лежала раскрытая книга, которую она начала читать ещё в прошлом месяце, а рядом стояла чашка с засохшим чайным пятном. Анна сняла пальто, поставила чайник и наконец ответила матери.

«Всё хорошо. Просто много работы. На следующих выходных обязательно приеду».

Ответ пришёл почти сразу:

«Ты говоришь это уже три недели. Не забывай, что у тебя есть жизнь за пределами офиса».

Анна улыбнулась, но спорить не стала. Мать была права, и от этого сообщение не становилось приятнее.

Она всё-таки открыла ноутбук. Нужно было проверить последние цифры перед утренней встречей с руководителями филиалов. Анна внесла несколько поправок, отправила таблицу финансовому директору и закрыла рабочие документы только после полуночи.

Перед сном она подумала, что завтра непременно начнёт новую неделю иначе. Не будет задерживаться, закажет нормальный обед, а вечером хотя бы час посвятит себе. Обещание было не слишком убедительным даже для неё самой.

Анна выключила свет и легла в постель. Впервые за долгое время она не стала заводить будильник на полчаса раньше обычного. Ей хотелось просто выспаться.

Она уснула почти сразу.

Проснулась Анна от холода.

Одеяло было тяжёлым, подушка непривычно высокой, а воздух пах сыростью и чем-то травяным. Несколько секунд она лежала с закрытыми глазами, пытаясь вспомнить, почему не слышит привычного шума улицы. Затем открыла глаза.

Над кроватью возвышался высокий потолок с лепниной. На окнах висели плотные занавески, сквозь щель между ними пробивался серый утренний свет. Рядом стоял небольшой столик с кувшином и тазом для умывания. Никакого телефона, зарядного устройства или привычной мебели.

Комната выглядела так, будто её перенесли из исторического фильма: массивный шкаф, деревянный комод, узкая дверь, за которой, судя по звукам, находился коридор. На спинке стула висело длинное платье, а у стены стояла пара кожаных ботинок.

Она посмотрела на собственные руки. Пальцы казались тоньше, кожа была светлой, без привычной маленькой родинки возле большого пальца.

За дверью послышались шаги.

— Мисс Элеонор? Вы проснулись?

Не дожидаясь ответа, в комнату вошла пожилая женщина в тёмном платье и белом переднике. Она остановилась возле кровати, внимательно разглядывая Анну.

— Наконец-то. Я уж боялась, что вы снова проведёте весь день в постели.

— Простите, а где я?

Женщина нахмурилась.

— В своей спальне, мисс Блейк.

— В какой спальне?

— В вашей. В пансионе, разумеется.

Анна медленно оглядела комнату. Женщина говорила с такой уверенностью, словно происходящее было совершенно обычным. Ни улыбки, ни намёка на розыгрыш.

— Как вас зовут?

— Миссис Хадсон. Я веду хозяйство здесь уже двадцать два года.

— Мне нужно зеркало.

Пожилая женщина помедлила, но всё же подошла к комоду и сняла с него небольшое ручное зеркало в потемневшей оправе.

Отражение заставило Анну забыть о следующем вопросе.

На неё смотрела незнакомая девушка. Светлые волосы, собранные в небрежный узел, бледное лицо, тонкие черты и большие серо-голубые глаза. Ей было не больше двадцати трёх. Ни морщин у губ, ни следов усталости, которые Анна привыкла замечать по утрам.

Она опустила зеркало.

— Это не я.

— Мисс?

— Меня зовут Анна Воронцова. Мне тридцать шесть лет. Вчера вечером я была дома, в Москве.

Миссис Хадсон побледнела.

— Вы опять говорите странные вещи.

— Какой сейчас год?

Женщина явно не понимала, зачем задавать подобный вопрос.

— Тысяча восемьсот сорок третий.

Анна посмотрела на неё, надеясь увидеть хотя бы тень улыбки. Но миссис Хадсон была серьёзна.

— А где мы находимся?

— В Англии, графство Йоркшир. В пансионе на Вязовой улице.

Анна осторожно поставила зеркало на комод. Она не знала, что именно произошло, но понимала: ни один розыгрыш не объяснял того, что она видела в отражении. Ещё вчера она была Анной Воронцовой, руководителем образовательной сети, а теперь находилась в чужом доме, в чужом теле и в эпохе, которую знала только по книгам.

— Вы уверены, что меня зовут Элеонор Блейк?

— Разумеется. Вы наследница этого пансиона.

Миссис Хадсон произнесла последние слова с таким выражением, будто наследство было не подарком, а наказанием.

— Что со мной случилось?

— Вы почти сутки проспали. Последние недели плохо ели, мало отдыхали, постоянно нервничали. Я просила вас поберечь себя, но разве вы кого-нибудь слушаете? Вчера вечером вам стало дурно, и я помогла вам лечь. Утром вы так и не спустились к завтраку.

— Я не помню вчерашнего вечера.

— Это неудивительно. Вы были очень утомлены.

Анна не стала спорить. Сейчас ей требовалось понять хотя бы то, что происходило вокруг. Если она действительно оказалась в 1843 году, то паника не поможет. Сначала нужно собрать информацию.

— Принесите мне одежду. И расскажите, что здесь происходит.

Миссис Хадсон поджала губы.

— Боюсь, мисс, вам не понравится.

— Судя по вашему лицу, мне уже многое не нравится.

Впервые за всё утро женщина чуть заметно улыбнулась.

К завтраку Анна спустилась в простом тёмно-синем платье. Миссис Хадсон помогла ей затянуть корсет, хотя Анна сразу заявила, что не собирается проводить весь день в одежде, мешающей нормально дышать. Служанка посмотрела на неё с неодобрением, но спорить не стала.