В Кремле царило вполне законное чувство победного удовлетворения, подкреплённого очень хорошими цифрами роста экономики. Сталин, Берия, Молотов, Микоян, Василевский и люди их круга видели перед собой результат нескольких лет работы. Германия целиком оказалась в советской зоне, англо–американцы не получили ни метра немецкой земли, Балканы, Польша и западноукраинские территории занимались традиционным спортом в виде резьбы по мясу, Япония также числилась в трофеях, а промышленность и золотой запас рейха давали возможность думать уже не о восстановлении разрушенного войной, а о следующем технологическом рывке. Никто не собирался сидеть сложа руки, но общий тон совещаний изменился. Теперь обсуждали, что брать, что оставлять, какие предприятия переносить, какие технологии покупать, какие границы закреплять и как использовать полученный политический вес.

Именно в этот момент западные союзники начали настойчиво продвигать создание постоянной международной организации, которая должна была вырасти из прежней Декларации Объединённых Наций. В НКИДе предложение встретили крайне благожелательно, ведь постоянное место в Совете Безопасности означало формальное признание СССР одной из держав, без которых крупные международные решения становились невозможными, но и кроме того, как источник иностранных командировок, и прочих благ.

Молотов видел в будущей организации полезный дипломатический инструмент, юристы анализировали процедуры голосования и полномочия Совета, военные интересовались тем, насколько далеко могут зайти обязательные решения международного органа. Сталин слушал всё это спокойно, задавал вопросы, потом отложил очередную справку и поинтересовался, есть ли уже мнение аналитического отдела Генштаба и ответить оказалось некому.

До этого отсутствие Алексея никого не беспокоило. В Японии он действительно был нужен, особенно в первые недели после капитуляции, когда следовало договориться с армией, императорским двором и гражданской администрацией, не дать стране сорваться в штопор и одновременно закрепить советское присутствие. Теперь Василевский контролировал все военные вопросы, дипломаты, производственные специалисты, НКГБ контролировали всё остальное да и японская администрация работала. Штурмин постепенно превращался там из необходимости в человека, которому просто продолжали находить задачи, а в Москве тем временем росла целая очередь проблем, где без него дело либо тормозилось, либо шло заметно хуже.

Морганы хотели продолжать начатое и уже присылали новые предложения по обмену станков и технологий на месторождения, Ротшильды тоже добивались встречи, у Микояна скопились десятки проектов, где западные лицензии и оборудование можно было получить в обмен на сведения о сырье и участие в разработке месторождений. Госплану требовалось понять, какие отрасли удастся подтянуть таким способом быстрее обычного, Молотов хотел показать Штурмину материалы по будущей международной организации, а Сталину было любопытно, что тот найдёт в проекте, который дипломаты и юристы дружно признали выгодным.

Решение приняли без долгих обсуждений и в штаб Василевского ушла короткая шифровка:

Тов. Василевскому.

Приказом Ставки ГКО генерал–майор Штурмин вызывается в Москву. Обеспечьте скорейшую передачу дел.

Никаких объяснений к сему не прилагалось, но Алексей и без них понимал, что домой его вызывают не отдыхать.

После покушений, истории с Юсуповым, германских операций и проявления иностранных интересов Берия вполне резонно заметил, что прежняя система охраны семьи больше не соответствует уровню риска.

Вопрос решили грубовато, но эффективно. Соседнюю большую квартиру отдали Меркулову, причём квартиру он получил вполне соответствующую должности, так что формально натяжек не просматривалось. Но вместе с новым жильцом под контроль НКВД постепенно попал весь подъезд, так как всех остальных жильцов переселили.

Во дворе появился постоянный пост, въезд закрыли для случайных машин, список жильцов обновился в основном старшими чинами НКВД и Генштаба, чердак и подвальные помещения оборудовали сигнализацией и закрыли на специальные взломостойкие замки. Дворник, электрик и один из техников домоуправления тоже оказались людьми, которых в НКВД знали несколько лучше, чем полагалось по их официальным должностям. Городской телефон в квартире оставили, а рядом установили аппарат правительственной связи АТС–1 и ещё одну линию генштабовской АТС, так что связаться со Штурминым или Верой теперь можно было напрямую из Кремля и ключевых наркоматов.

Сам дом при этом не превращался в казарму. У дверей не торчали часовые, новые соседи всё также выгуливали собак, а дети бегали по лестницам, осваивая новое пространство.

Для Веры это выглядело вполне естественно, так как она сама была офицером НКВД, знала, как строится наружная охрана, и прекрасно видела, сколько людей теперь отвечает не столько за её мужа, сколько за то, чтобы его вообще было кому ждать дома.

Беременность к июлю уже давала о себе знать весьма конкретно. Срок подходил к концу первого триместра, живот был едва заметен, поэтому на работе никто посторонний ничего не видел, но дома Вера быстро поняла, что привычный распорядок теперь зависит не только от неё. По утрам её мутило, особенно от кофе, табачного дыма и жареного лука; иногда она спокойно завтракала, а на следующий день от одного запаха кухни приходилось открывать окно и отдыхиваться, гася рвотные позывы. После обеда порой наваливалась сонливость, несколько раз она засыпала с бумагами прямо в кресле, чем Мария Петровна была крайне довольна, потому что наконец получила средство заставлять хозяйку квартиры отдыхать без долгих разговоров.

Мария Петровна вообще взяла беременность Веры под личный контроль. Она не читала лекций и не изображала врача, зато следила, чтобы дома всегда были свежий хлеб, молоко, фрукты, мясо и что–нибудь, что Вера могла съесть даже в дурное утро. Иногда это оказывалась простая холодная картошка, иногда яблоко, иногда кусок хлеба с маслом и солью и американские и австралийские консервы, которых теперь в снабжении становилось всё больше. Тушёнка шла в суп, сгущённое молоко в кашу, сухое молоко в выпечку. Вера однажды возмутилась, что её кормят как роту после марша, но Мария Петровна ответила, что рота хотя бы выполняет приказ с первого раза, после чего спор закончился.

Меркулов заходил редко и почти всегда под каким–нибудь предлогом, или с гостинцами, но Вера сразу поняла, что соседство организовано не ради удобства самого Всеволода Николаевича, и однажды за чаем спросила об этом прямо, на что Меркулов, вместо длинных объяснений, поставил чашку на блюдце и спокойно ответил, что Берия больше не желает иметь возле семьи Штурмина случайных людей, после чего коротко перечислил несколько свежих эпизодов, связанных с немцами, национальными республиками и иностранными интересами.

Отсутствие Алексея ощущалось Верой сильнее всего вечером. В кабинете лежали его документы, на полке старый «Вальтер» добытый ещё у немцев ягд–команды, в шкафу висела полевая форма, случайно не взятая в Японию, а Мария Петровна упорно оставляла на привычном месте его домашний халат. Письма и короткие сообщения приходили от него нерегулярно, часто через Василевского или НКИД, и по их тону можно было подумать, что Штурмин уехал куда–нибудь в Ленинград. Он сообщал, что жив, работает, японцы ведут себя разумно, Василевский ругается по делу, кормят нормально, рис надоел хуже гречки, и просил Веру не волноваться. Последнюю просьбу она каждый раз читала с одинаковым желанием при возвращении объяснить мужу, куда именно он может засунуть подобные советы.

Постепенно Вера заметила, что Москва начала ждать его не меньше неё. Сначала Ильичёв между делом спросил, когда Алексей возвращается, потом в НКИДе Молотов поинтересовался, есть ли у неё регулярная связь с мужем, и сразу объяснил, что вопрос служебный и весьма спешный а через несколько дней Микоян прислал человека уточнить, можно ли передать Штурмину материалы по нескольким промышленным сделкам прямо в Японию. Вера после третьего такого эпизода поняла, что вокруг отсутствующего мужа уже собирается очередная куча дел, и что отпускать его никто не собирается.