Мы вернулись к лифту, и я ткнул кнопку вызова.

— Вид у тебя какой-то замученный, — сказала Марина, оглядев меня с головы до ног. — Совсем работа заела?

— Не то слово, — вздохнул я. — Сегодня только вторник, всего два рабочих дня прошло. А ощущение, что отпахал две недели без выходных.

— Ничего, дотяни как-нибудь до конца недели, — улыбнувшись, произнесла Марина и ободряюще похлопала меня по плечу. — В субботу поедем на дачу, там и отдохнём как следует.

Знала бы она, куда попала этим утешением. Марина этой поездкой, судя по всему, уже жила — вон, меня ею пыталась приободрить. А я собирался эту субботу у неё отобрать. Теперь мой будущий звонок с отбоем поездки тянул не на свинство, а на запредельное скотство с большой буквы С. Да уж, утешила так утешила.

— Дотяну, — пообещал я. — Куда я денусь.

В десять утра я должен был присутствовать на повторном осмотре колясочной. Но перед этим мне предстояло заглянуть к Лёнчику: вчера я пообещал Марине, что утром объясню ему, кто мы такие, и откладывать этот разговор не собирался. Поэтому без четверти десять я уже стоял на двенадцатом этаже у сто сорок второй квартиры и жал на кнопку звонка.

Приготовился я трезвонить долго, как вчера, но открыли почти сразу. Замок щёлкнул, дверь распахнулась, и на пороге возник Лёнчик.

Выглядел сосед паршиво: лицо опухшее, глаза красные, волосы торчали в разные стороны. Но стоял он твёрдо, за косяк не держался и был практически трезв. Похмелье у него, судя по всему, было знатное, а вот стыда не было ни капли: Лёнчик попросту не знал, что ему есть чего стыдиться. Неловко ему было разве что за собственный вид. Поэтому он торопливо пригладил волосы и поддёрнул сползшие трико.

— О, Илюха! — обрадовался сосед. — Заходи. Ты только не смотри, я тут, это самое, малость не в форме. Вчера чуть-чуть дал слабинку, выпил. Да ты проходи, проходи, чего на пороге-то?

Он посторонился, освобождая проход, но заходить я не стал: чтобы рассказать Лёнчику, во что вылилась его слабинка, табуретка мне была не нужна. Да и от этого «чуть-чуть» у меня внутри всё вскипело заново. Злость, которая взяла меня вчера в холле у грузового лифта, за ночь никуда не делась, и теперь ей было на кого выплеснуться.

— Знаю я про твою слабинку, Лёнь, — сказал я, еле удержавшись от использования нецензурной лексики. — Весь дом знает.

Улыбка с Лёнчика сползла, глаза забегали. Запаниковал он мгновенно.

— В смысле — весь дом? — спросил он, и голос у него сразу сел. — Чего это весь дом знает⁈

— Того и знает, что ты вчера наблевал в грузовом лифте.

— Это не я!.. — выпалил Лёнчик.

Выпалил на автомате, слово в слово как тогда, когда я спросил его про первый «косяк». Только тогда он хотя бы знал, от чего отпирается. А сейчас он отпирался на всякий случай. Однако сразу понял, что делать это бесполезно, похлопал глазами и уточнил:

— Погоди, Илюх… Ты хочешь сказать, что я в лифте наблевал?

— Да, Лёнь, наблевал, от души, весь пол загадил, — сказал я. — И в холле из-за тебя целый митинг собрался. Старожилы, директор управляющей компании. Участкового вызывать собирались. Пятнадцать суток тебе требовали.

— Пятнадцать суток⁈ — Лёнчик схватился за косяк. — Мне⁈ За лифт⁈

— Тебе, тебе. Один дед вообще рвался писать на тебя жалобу сразу в прокуратуру, на самый верх. А я стоял перед ними и, как дурак, отмазывал тебя по всем статьям. А потом ещё и уборщице заплатил, чтобы убрала это всё.

— Илюх, я ж… да как же…

— Погоди, это ещё цветочки. Потом мы с Мариной поднялись к тебе. Ты открыл нам в одном носке, не узнал ни её, ни меня, торжественно послал обоих на хер и захлопнул дверь перед носом.

— Я⁈ Вас⁈ — У Лёнчика аж голос сорвался. — Тебя и Марину⁈ На хер⁈

— Нас, Лёнь. Обоих. С чувством, с расстановкой, чтобы мы точно расслышали.

С каждым моим словом Лёнчику становилось всё хуже. Казалось, он готов вот прямо сейчас провалиться сквозь пол, но у него не получалось.

— Илюх, я ж не помню ничего, — пробубнил он. — Вот честно. Мы с корешами сели отметить мой переезд в нормальное жильё. Ну а как иначе? Дело-то серьёзное: договоры подписал. Ну и выпили, это самое. — Он беспомощно развёл руками. — Немного больше, чем собирались. Я как домой пришёл, хоть убей, не помню. Вообще. Провал.

Провал в памяти, значит. Тут посочувствовать ему я мог как никто другой. Только у меня из жизни вывалилось два с половиной месяца, и я до сих пор выясняю, чего за это время натворил. А у Лёнчика вывалился один вечер, и всё самое интересное про этот вечер он уже узнал от меня.

— Прости, Илюха. — Голос у Лёнчика задрожал. — Дурак я, ну дурак. Стыдно-то как, ты не представляешь. Как я теперь Марине в глаза смотреть буду? — Он шмыгнул носом. — Всё. Послезавтра съезжаю. Послезавтра вы меня тут больше не увидите.

Каялся он так же искренне, как тогда у себя на кухне, когда признавался, что ему «пипец как стыдно», только сегодня его проняло сильнее: всей душой, чуть не плача. Ещё немного, и по опухшим щекам потекли бы настоящие слёзы. Но тут Лёнчик вдруг спохватился:

— А уборщице… Сколько ты ей дал-то?

— Тысячу.

— У меня сейчас нету, Илюх, — упавшим голосом произнёс сосед и похлопал себя по карманам трико. — Но я верну. Обязательно верну, слышишь? Вот деньги за аренду получу и сразу.

— Не надо мне ничего возвращать, Лёнь, — сказал я. — Просто съедь отсюда по-тихому, без новых проблем.

От этих слов Лёнчику стало ещё хуже. Потребуй я с него деньги, он хоть знал бы, чем загладить вину. А так загладить было нечем.

Собственно, на этом беседу можно было заканчивать. Когда Лёнчик каялся мне за первый случай, я пообещал ему: учудишь ещё что-нибудь, и разговор у нас будет другой. Он учудил. И вот он, другой разговор: стоит передо мной помятый мужик, чуть не плачет и клянётся съехать послезавтра. И что ему ещё скажешь?

Пока я обо всём этом думал, у меня в кармане зазвонил телефон. Я достал его, на экране высветилось: «Агния».

— Всё, Лёнь, не до тебя, — сказал я и принял вызов.

— Илья, доброе утро, у нас возникла проблема, — донеслось из трубки.

Голос у Головановой был такой, что я сразу отошёл от двери к лифтам: разговор предстоял явно не для посторонних ушей.

— Доброе, — ответил я. — Что случилось?

— Вчера я сделала всё, как мы договорились: Жанне Евгеньевне велела считать, Ивану — договариваться о встрече. А сегодня с утра Иван заявляет, что разделить фабрику невозможно. Вообще.

— Как это невозможно? — спросил я.

— Говорит, там всё слишком запутано и одно завязано на другое, — ответила Агния. — Огрызок, говорит, никто не купит. И старая фабрика одна работать не будет.

— И он в этом уверен?

— Абсолютно.

Интересно получалось. Вчера Ивану поручили расписать, что придётся оставить вместе со старой фабрикой, а он за ночь, ничего не расписав, выдал готовый ответ. Да такой, после которого и расписывать уже ничего не надо.

Пока я прикидывал расклады, Лёнчик вышел из квартиры, прикрыл за собой дверь и встал неподалёку. Стоял он в носках на холодной плитке, переминался с ноги на ногу и терпеливо ждал, когда я освобожусь.

— Агния, дайте мне два-три часа, — сказал я. — Мне надо подумать. Я перезвоню.

— Подумать? — В голосе у Агнии появилось раздражение. — А что тут думать-то? Тут уже всё за нас подумали.

— А я проверю, хорошо ли подумали, — ответил я. — Постараюсь перезвонить поскорее.

Поговорив с Агнией, я сунул телефон в карман. Ко мне тут же подошёл Лёнчик и начал ныть:

— Илюх, ну ты пойми, это самое… Я ж не со зла… Я ж по-человечески хотел, отметить… Да я…

— Лёнь, отстань, не до тебя сейчас, — оборвал я. — Подвёл ты меня, и подвёл сильно. Так делать нельзя.

Лёнчик сник и замолчал, но не ушёл. А мне было не до его переживаний. Иван утверждал, что старая фабрика одна не вытянет. А кто знает лучше всех, вытянет она или нет? Явно не директор, который сидит на большой фабрике. Я снова достал телефон, нашёл номер Лидии Степановны и нажал вызов.