Вот тебе и экскурсия. Вопрос прилетел без всякого предупреждения, в лоб, и увернуться от него было некуда.

— Да, конечно, — ответил я. — Сделаю всё, что могу.

Ответ получился дежурным, и я сам это понимал. Но Арине было уже не до моих формулировок. Её прорвало.

— Мама говорит, фабрику надо продавать, — заговорила она быстро, глотая слова. — Но папа сюда столько сил вложил! Папа говорил, что эти пряники теперь частичка нас. Поэтому они и называются: «Головановъ». Как их можно продавать? Новый покупатель же сразу название поменяет! И рецепт поменяет! А папа так старался. Он так радовался, когда…

Она на секунду запнулась и договорила уже тише:

— Он так радовался.

Девчонка выплеснула всё, что носила в себе, а я стоял, поддакивал и чувствовал себя так погано, как давно уже не доводилось. Арина ждала от меня помощи, ждала, что я спасу фабрику, а ведь, по большому счёту, задачи спасти фабрику у меня не было. У меня была другая задача: выяснить, можно ли её спасти вообще.

И если окажется, что нельзя, спасать её я не стану. Я стану судиться. Вот с этой самой девочкой, которая сейчас стоит напротив, смотрит в упор и просит спасти папину фабрику. Я буду отбирать у неё половину её доли через суд. Хуже расклада было не придумать.

— Вы же нам поможете? — уже совсем тихо спросила Арина.

— Да, — ответил я. — Для этого мы и здесь. Для этого и смотрим.

— Я очень на вас надеюсь.

— Я постараюсь.

На этом разговор угас. Лидия Степановна всё это время молчала: стояла рядом и слушала.

Проходили мы в итоге по фабрике больше двух часов. Потом попрощались, Арина осталась с Лидией Степановной, а мы с Кирой пошли на выход. До машины мы дошли, а вот сесть в неё не успели: мне позвонил Маньков.

— Таранов! — голос у шефа был виноватый и взвинченный разом. — Короче, слушай. Я встретил Германа.

— И? — спросил я, понимая, что ничего хорошего в ответ не услышу.

— Он меня прижал! Спросил прямо: как дела у Виолетты Марковны. У меня не было вариантов, Таранов! Я не мог врать клиенту! Я ему всё рассказал.

— Всё — это что? — уточнил я.

— Ну всё! — зачастил Маньков. — Про альбом, про приют, про всех этих ваших животных. И он тут же, при мне, позвонил Виолетте Марковне и обо всём договорился.

— О чём обо всём?

— В три часа она будет у нас в офисе. В общем, я ничего не знаю, Таранов: в три ты должен быть здесь!

В случайную встречу с Германом я не верил ни на грамм. Знаю я эти случайные встречи. Понторез наш сам побежал к клиенту хвастаться, что дело почти раскрыто. А дальше всё покатилось само: Герман позвонил Виолетте, Виолетту сдёрнули к трём часам, и отменить это было уже нельзя. Только предъявлять Борисычу бесполезно: он переобуется в воздухе и ещё меня же виноватым выставит.

— Хорошо, я тебя понял, — сказал я максимально недовольным голосом. — Тогда я поехал уговаривать Киру. У неё сегодня дел куча. А без Киры встречаться нельзя: она про кошечек-собачек умеет так говорить, как нам всем и не снилось. Меня рано не жди — жди нас двоих к трём.

— Таранов, давай пораньше! — взмолился шеф. — Нельзя же впритык!

— Хорошо, в четырнадцать сорок пять. Давай, пока.

Я сбросил звонок. Кира стояла в двух шагах и мою половину разговора слышала от первого до последнего слова. И теперь она смотрела на меня во все глаза, ожидая объяснений.

— А вот так, — сказал я. — Раз он меня подставляет, на работу я сейчас не поеду. Приедем впритык. Нефиг. Пусть понервничает. Ты же съездишь со мной? Без тебя там делать нечего.

— Съезжу, — ответила Кира. — День у меня всё равно свободный. Только вот…

Она замолчала и посмотрела на меня так, словно я её чем-то обидел.

— Что только вот? — спросил я.

— Ты же обещал не врать.

— Кир, не перегибай! Во-первых, я обещал постараться не врать, — ответил я. — А во-вторых, благодаря этому у нас теперь есть время спокойно пообедать. Переживёт Маньков.

— Да при чём здесь Маньков? Он-то переживёт, но нельзя так врать. Постоянно, всем подряд.

— Не перегибай! — повторил я. — Одно дело — врать тебе, другое — Манькову. Если я буду ему всегда говорить правду, мне придётся работать с утра до ночи и без выходных.

Кира усмехнулась, как-то совсем нехорошо усмехнулась, и сказала:

— Ты обманул девочку.

Я постарался не выдать удивления и сказал:

— Что значит обманул?

— Когда она спрашивала, собираешься ли ты спасать фабрику, ты её обманул, — пояснила Кира.

— И в чём я её обманул?

— Я не знаю, в чём, — ответила Кира. — Я просто по твоим глазам видела, что ты врёшь.

— Что значит, по глазам видела? — опешил я. — Я как бы для того сюда и приехал…

— Я не знаю, для чего ты сюда приехал, — перебила она. — Серьёзно, Таранов: ты девочке врал. Не знаю, маленькое это враньё или большое, но по глазам было видно, что врал.

Секунд пять я молчал. Отпираться дальше смысла не было, да и не хотелось.

— Хорошо, — сказал я. — Хочешь, расскажу тебе правду?

И я рассказал ей всё как есть. Про завещание, по которому половина фабрики досталась пятнадцатилетней Арине. Про то, что фабрику без согласия дочери не продать, а дочь согласия не даёт. Про банк, который через месяц после вступления в наследство пойдёт в суд, и про торги, на которых всё это хозяйство спустят за сущие копейки. Про Агнию, которая пришла к нам в контору это завещание оспаривать. Про условие, которое я ей поставил: берусь за дело, только если своими глазами увижу, что фабрика на грани и что способа её спасти нет. И про то, что для Арины я юрист, который помогает маме разобраться с кредитами.

— Да-а, — протянула Кира, когда я закончил. — Ситуация та ещё.

Судя по тому, как долго тянулось это «да-а», вслух она выбрала слово помягче, чем то, что вертелось у неё на языке.

— Та ещё не то слово.

— А ты реально сможешь забрать у ребёнка наследство?

— Я же тебе сказал, — напомнил я. — Если фабрика уйдёт на торги, ребёнку останутся одни копейки.

— Таранов, ну сделай что-нибудь, чтобы до торгов не дошло.

— Да что я могу сделать?

— Ты же сказал, что ты лучше того, прошлого Таранова, — не отступала Кира. — А тот брал и делал.

— Кира, это практически невыполнимое задание, — сказал я.

— Для того Таранова невыполнимых заданий не было, — Киру уже несло, и остановиться она не могла. — Он брал и делал. Его чуть не убили: в мясо раскатали, а я его зашивала. Сама, у себя в гараже, без анестезии. Он слова не сказал, разве что поморщился. Он за правду шёл до конца…

Что она зашивала меня у себя в гараже, я узнал только сейчас, и слушать это было странно и, честно говоря, даже немного обидно. Кира стояла передо мной и взахлёб рассказывала, какой несгибаемый мужик был тот, прошлый Таранов.

— Кир, слушай, ну это уже перебор, — не выдержал я. — Ты говоришь обо мне, как будто о каком-то другом человеке.

Кира замолчала на полуслове, а потом заговорила совсем тихо:

— Да, Илья, прости. Прости, я здесь не права. Тем более ты ничего не помнишь. Прости, пожалуйста. Просто я тебя очень прошу: пожалуйста, помоги этой девочке.

— Ну вот, — сказал я. — Теперь ещё и ты.

Прозвучало это почти в шутку, только вот весело мне не было. Сначала фабрику просила спасти Арина, теперь за девчонку просила Кира. И дело было уже не только в девочке и не только в фабрике. От того, как я всё это распутаю, теперь зависело, останусь ли я для Киры тем самым Тарановым или уже нет. Ставка выросла. И ситуация, хуже которой ещё час назад, казалось, и быть не могло, умудрилась стать ещё хуже.

— Кир, давай без вот этого всего, — сказал я. — Что могу, я и так делаю. Поехали лучше обедать.

— Таранов, ты что такой прожорливый? На часы посмотри: половина первого только.

— Ну так пока приедем, пока то да сё.

— Ладно, поехали, — сказала Кира и открыла машину.