Виолетта Марковна молчала над раскрытым альбомом. Молчал Герман. Молчал даже Борисыч, которому молчание всегда давалось тяжелее всех.

— Думала, что помогаю, — произнесла Виолетта наконец те же три слова, что и в первый её визит, за этим же столом.

Затем она достала из сумки платочек и заплакала — тихо, без единого всхлипа, только промокала глаза.

— Знаете, что обиднее всего? — Виолетта Марковна скомкала платочек в кулаке. — Вот Кира. Вот эти ребята с их двумя сотнями рублей. Они же животных спасали по-настоящему. И от меня они не получили ни копейки. А я свои миллионы носила тем, кто этих животных и пальцем не тронул. Носила и гордилась, какая я молодец. Старая дура.

— Вы не дура, — отрезала Кира. — Вас обманули. Профессионально и красиво. На такой альбом купился бы кто угодно.

Виолетта Марковна промокнула глаза в последний раз, убрала платочек и выпрямилась на стуле.

— И что же, — спросила она, — Поляковой за всё это ничего не будет?

Злость. Отлично. Со слезами работать нельзя, а вот со злостью — очень даже можно.

— Будет, — ответил я. — Но скажу честно, как есть: всё дело держится на вас. Главное доказательство против Поляковой вы сами назвали, как только я задал вам первый вопрос: что платить вы начали из-за историй. Эти слова придётся повторить официально. Сначала в заявлении, потом следователю.

— Илья, подождите, — впервые за всю встречу вмешался Герман. — А обязательно таскать Виолетту Марковну по следователям? Документы есть, свидетели есть. Может быть, можно как-то без неё?

— Отвечу вам прямо, — сказал я. — Без неё дела не будет. Свидетели у нас есть, и хорошие: Кира, директор «Потеряшки», ребята-волонтёры. Они подтвердят каждое слово. Но обманывали не их. Деньги переводила Виолетта Марковна, поэтому и заявление правильнее подавать от неё. Формально заявить о мошенничестве может кто угодно, но если она не даст показаний, всё развалится на первой же проверке. Её ждёт разговор со следователем под протокол, и, скорее всего, не один, но обязательно. И, надеюсь, суд. На котором напротив будет сидеть Полякова.

— Герман Романович, да вы не переживайте! — Маньков дождался наконец своего выхода и выставил ладонь. — Всю черновую работу я беру на себя. Заявление подготовим мы, Виолетте Марковне останется подписать, отвезу я. Это раз! — он загнул палец. — К следователю сходить придётся один раз, и я пойду вместе с ней, буду рядом от первого слова до последнего. Это два! А по судам я отхожу сам, на все заседания, сколько бы их ни назначили, Виолетте Марковне туда ходить не придётся во…

— Нет, — Виолетта Марковна перебила его прямо на недогнутом пальце. — В суд я пойду сама. Я хочу посмотреть этой Поляковой в глаза.

А бабка-то боец. Только что она плакала в платочек, а теперь собиралась идти в суд и смотреть Поляковой в глаза. Хотя один раз прийти туда ей пришлось бы в любом случае: потерпевшую вызывают на допрос, и отказаться она не вправе. Борисыч это прекрасно знал, просто в азарте пообещал лишнее.

— И это здорово, — сказал я. — Одно дело, когда судья видит: богатая женщина наняла адвоката, а сама появилась разве что по обязанности. Значит, не так уж ей всё это и важно. И совсем другое — когда человек ходит на все заседания сам.

— Не факт, что это сильно сыграет, — поддержал Маньков, — но из таких вот мелочей всё и складывается. А вы, Виолетта Марковна, не переживайте: я с вами от и до. И в суде буду сидеть рядом.

— Тогда договариваемся так, — сказал я. — Сначала я напишу заявление, затем вы прочитаете его целиком, внимательно, и подпишете, только если всё верно. А отвезёт его Олег Борисович.

— И на меня нужна доверенность, — вставил Маньков. — Чтобы я мог представлять вас и у следователя, и в суде. Старая на Таранова выписана.

— Сейчас пойдём и сделаем, — пообещал Герман.

Он поднялся, следом встали и все остальные. Герман пожал руки мне и Манькову и сказал:

— Спасибо. Отличная работа!

— Стараемся! — Маньков принял благодарность с таким видом, будто лично нашёл каждую украденную фотографию в этом альбоме.

Мы проводили гостей до дверей. У выхода Виолетта Марковна задержалась возле Киры, взяла её за руку и сказала:

— Спасибо вам, деточка. И ребятам вашим из приюта от меня спасибо передайте.

— Передам, — пообещала Кира.

Дверь закрылась, и Маньков развернулся к Кире в ту же секунду.

— Кирочка! — воскликнул он. — Спасибо тебе ещё раз! И что приехала, и что Мусю узнала, и что дальше нам помогать собираешься! Золото ты, а не человек! Я всегда говорил: нам с Тарановым дико повезло! Да мы с такими людьми эту Полякову…

— Олег Борисович, — холодно произнесла Кира. — Не стоит меня так благодарить. Я это делаю не ради вас. И даже не ради вашей клиентки. Я просто очень хочу, чтобы восторжествовала справедливость и чтобы фонд наказали.

Повисла неловкая пауза. Шеф потоптался и нашёл спасительный выход:

— Таранов! Ну что, за работу? Заявление само себя не напишет!

— Борисыч, я Киру провожу, вернусь, и мы с тобой нормально всё обсудим.

— Да-да-да, всё-всё-всё! Я тебя жду!

Счастливый Маньков умчался к себе, а мы с Кирой вышли к лифтам. Я нажал кнопку вызова и, пока кабина ползла к нам с нижних этажей, спросил Киру:

— Ты дома во сколько будешь? А то у ворот стоять не хочется, а перелазить через забор, как я понял по твоим рассказам, тоже не вариант.

— Я прямо сейчас еду домой, — ответила Кира. — Но мне сегодня до ночи работать надо.

— Ты хочешь сказать, что до ночи мне лучше не приезжать?

— Знаешь… сегодня, наверное, лучше вообще не надо.

Я на несколько секунд попросту завис. А когда пришёл в себя, спросил:

— Кир, я вот сейчас ничего не понял. Что происходит? Я тебя чем-то обидел?

— Нет, Илья, всё нормально, — ответила она. — Просто тебя резко стало очень много в моей жизни. И это довольно неожиданно.

— В смысле, резко? — удивился я. — Вообще-то с пятницы на субботу я дома ночевал. Не так уж меня и много. Да и ты вроде совсем не против была до этого момента.

— Не обижайся. Мне просто надо к этому привыкнуть.

— Ну ты как-то побыстрее привыкай. Что же я, зубную щётку зря к тебе привёз? — попробовал я сгладить ситуацию шуткой.

— Щётка пусть стоит, — улыбнулась Кира. — Её никто не выселяет.

— Я и тапки хотел уже свои завести у тебя, чтобы щётка не скучала, а тут такое.

— Да нет ничего такого. Всё нормально. Просто мне сегодня надо побыть одной. Плюс работы много накопилось: думала, днём сделаю, а день уже почти прошёл. Теперь всё на вечер уйдёт.

Пока она это говорила, подъехал лифт, двери разошлись. Кира шагнула ко мне и поцеловала. Причём не дежурно чмокнула, а по-настоящему поцеловала: нежно, в губы. А потом зашла в кабину, нажала на кнопку и сказала:

— Созвонимся.

Двери сомкнулись, цифры на табло побежали вниз, а я стоял и пытался понять: что это вообще было?

Что это было, я так и не понял. Просьба сегодня не приезжать и такой поцелуй минутой позже не совмещались у меня в голове никак: либо одно, либо другое. Кира, судя по всему, совмещала их без всякого труда. Разбираться с этим сейчас было бесполезно: голова у меня уже варила так себе. Я ещё немного постоял перед закрытыми дверями лифта и вернулся в офис.

— Наташ, сделай мне кофе, пожалуйста, — попросил я, остановившись у стойки.

— Какой? — уточнила секретарша.

— Самый большой и крепкий.

Через пару минут я забрал у неё кружку и пошёл к шефу.

Маньков встретил меня сиянием во всю физиономию. Я сел на своё обычное место, отпил кофе, поставил кружку на стол и дал шефу досиять. Хватило его ненадолго.

— Ну что, Таранов! — объявил Маньков. — Заявление с тебя. А я завтра с утра повезу его Виолетте Марковне: она прочитает, подпишет, и оттуда я сразу в полицию. Сам! Лично!

— Сегодня напишу, — сказал я. — Только ты, Борисыч, больше клиентке лишнего не обещай.