— Знаешь, мне вообще, если честно, очень трудно с этим. Ты так сильно поменялся — мне всё время кажется, что рядом со мной уже другой человек. Совсем другой. Ты сейчас и ты месяц назад — вы как два брата-близнеца: лицо одно, а люди совершенно разные.

Два брата-близнеца, значит. Интересное сравнение.

— Ну а что было-то со мной? — спросил я. — Чем я от нынешнего отличался?

— Ты был не от мира сего, — ответила Кира. — На самые обычные вещи смотрел так, как будто видишь их впервые. Как будто ты вообще изучал этот мир, словно с Луны свалился или с другой планеты прилетел.

Не от мира сего. С Луны свалился. Это я-то?

— Меня удивляет то, что ты говоришь, — честно сказал я. — Но тот человек, которого ты описываешь, — это не я. Это однозначно не я.

Кира меня, похоже, не услышала. Она смотрела в окно и вспоминала вслух, уже скорее для себя, чем для меня:

— С тобой никогда не было понятно, что ты учудишь в следующую минуту, что скажешь, чего от тебя вообще ждать. За тобой было ужасно интересно наблюдать.

— Да я и сейчас могу такое сотворить, чего ты от меня не ожидаешь, — попробовал я отшутиться.

— И ты не врал, — продолжила Кира, пропустив мою шутку мимо ушей. — Принципиально не врал, даже по мелочи. Это было так забавно. И так здорово. Я никогда не встречала мужчину, который не врёт. Ты был первым.

Ответить мне на это было нечего. Кира хвалила при мне другого мужика. Мужик этот носил моё лицо, мою фамилию и мой тёмно-синий костюм, покупку которого я, хоть убей, не помню. А сам я этого типа ни разу в жизни не видел. Ревновать к самому себе мне ещё не доводилось.

— И мне это так в тебе нравилось, — тихо добавила Кира.

— А сейчас я тебе не нравлюсь? — спросил я. Не то чтобы меня это задело, но слышать такое было неприятно.

— Да нет же, ты мне и сейчас нравишься. Просто ты другой. И это удивительно. И немного грустно, что теперь ты врёшь.

— Но ты же понимаешь, что главное — чтобы я тебе не врал.

— Я очень на это рассчитываю. Для меня это самое важное в мужчине — чтобы он не врал.

— Тебе врать не буду, — произнёс я и на всякий случай, улыбнувшись, добавил: — Ну, разве что по мелочи. Если, например, захочу сделать тебе сюрприз.

— Лучше вообще не ври, — сказала Кира совершенно серьёзно, и улыбаться мне сразу расхотелось. — Это очень важно. Ты даже не представляешь, насколько это важно, когда твой мужчина тебе не врёт.

— Постараюсь не врать.

— Вот видишь. А хотелось бы не «постараюсь», а по-настоящему.

Проще всего сейчас было бы сказать «обещаю». Одно слово, и Кира успокоилась бы, и вечер покатился бы дальше. Только это слово и было бы враньём, причём прямо здесь, не сходя с места. Себя я знал: человек, который за всю жизнь ни разу не соврал, ни по мелочи, ни для дела, — это не я.

— Смотри, Кира, я не уверен, что у меня получится, — сказал я. — Если я сейчас тебе пообещаю, то совру прямо с ходу. А я говорю тебе правду: я постараюсь.

Кира помолчала, а потом вдруг улыбнулась, впервые с той минуты, как заговорила обо мне прежнем.

— Хорошо, — произнесла она. — Меня устраивает такая правда.

Вот и славно. Грусти на сегодня было достаточно. В честности мне с моим «близнецом» не тягаться, зато кое в чём, как я понял, он мне точно не соперник. Я встал, обошёл стол и поднял Киру за руки со стула.

— И ещё я буду стараться, — сказал я, — чтобы тебе во мне понравилось что-то другое.

Я притянул её к себе и поцеловал. Кира засмеялась, но вырываться не стала, и я целовал её дальше, уже всерьёз: в губы, в щёки, в шею, всё сильнее прижимая к груди.

— Вот скажи, раньше я тебя так целовал? — спросил я, не выпуская её из рук.

— Таранов, ты меня раньше вообще не целовал, — рассмеялась Кира.

— Ну вот видишь. И как ты вообще можешь говорить, что раньше я был лучше?

— Да не лучше ты был, просто другой. Но вот если бы тот, другой, меня так целовал, это был бы вообще космос.

Сначала ей покруче подавай, теперь «вообще космос». Что ж, сама напросилась.

— Будет тебе космос, — сказал я, подхватил Киру на руки и понёс к лестнице.

— Таранов, ты куда меня тащишь? — закричала она, болтая в воздухе ногами.

Вопрос был риторический: куда я её тащу, Кира прекрасно понимала, иначе не обнимала бы меня за шею и не прижималась бы ко мне так крепко. Объяснять я ничего не стал. Только поцеловал её ещё раз, прямо так, на руках, и пошёл вверх по лестнице, в спальню.

Воскресенье получилось ленивым и совершенно бессюжетным. Никаких фондов, фабрик и завещаний: мы с Кирой просто провели день вдвоём, никуда не торопясь, а вечером я даже не стал делать вид, что собираюсь домой. Ночь с воскресенья на понедельник я снова провёл у Киры. Четвёртая ночь за неделю. Динамика, как по мне, была отличная: ещё пара таких недель, и домой я буду заезжать разве что проведать, как там мелкая.

В понедельник мы поднялись рано, хоть далось нам это непросто. Главный минус ночёвок у Киры в том, что выспаться у неё никак не получается. Он же, впрочем, и главный плюс: жаловаться на причину такого недосыпа может только полный идиот. А вставать было надо: к десяти нас ждали на старой фабрике. Агния ещё накануне прислала сообщением адрес и телефон Лидии Степановны, той самой тёти Лиды, и попросила позвонить ей, как подъедем. Так что позавтракали мы на скорую руку, собрались ещё быстрее, и, пока Кира бегала кормить Конго, я позвонил Манькову.

— Борисыч, доброе утро! — поздоровался я. — Докладываю. В субботу я был на фабрике Головановых, и ситуация там паршивая: долги настоящие, банк зажал со всех сторон. Сегодня еду на их старое производство. Посмотрю своими глазами, и картина будет полная.

— Подожди, Таранов, — заволновался шеф. — А я?

— Что ты?

— А мне что делать? Что я скажу Герману, если его встречу? Он же про Виолетту Марковну спросит!

— Ничего не говори. С Виолеттой и с фондом ничего не случится ни за два-три дня, ни за две-три недели. А у Головановых реально горят сроки: банк ультиматумы ставит. Сначала тушим то, что горит.

— Хорошо тебе рассуждать! — возмутился Маньков. — А я неделю по бизнес-центру короткими перебежками хожу, чтобы Германа не встретить! Как я ему в глаза посмотрю?

— Борисыч, — спокойно ответил я, — мы делаем всё, что можем. Это и скажи. Всё, давай, мне выезжать пора.

Что на фабрику я еду с Кирой, я уточнять не стал. Борисыч завёлся бы ещё минут на десять: что я совсем распустился, что работа у меня превращается в сплошные поводы для свиданий и что контора у нас вообще-то юридическая, а не брачное агентство.

Старая фабрика Головановых пряталась в глубине тихой улицы: двухэтажный корпус из потемневшего кирпича, глухой забор, проходная у ворот. Кира припарковала пикап у обочины, мы вышли, я достал телефон и набрал Лидию Степановну.

— Доброе утро! — сказал я, когда звонок приняли. — Это Таранов, мы подъехали, стоим у проходной.

— Сейчас за вами приду, — ответил в трубке женский голос.

Ждать пришлось недолго. Через пару минут дверь проходной открылась, и к нам вышла крепкая женщина лет пятидесяти в белом халате, а следом выскочила Арина и, не дойдя до нас, звонко выдала:

— Здравствуйте, Илья Сергеевич!

Настроение у девчонки было отличное: похоже, ей очень хотелось показать гостям папину фабрику.

— Привет, Арина, — сказал я.

— Здравствуйте, — негромко произнесла Кира.

— Доброе утро, — поприветствовала нас Лидия Степановна и бросила охраннику за стеклом: — Это ко мне.

Охранник, немолодой мужик в форменной рубашке, приподнялся со своего места.

— А записать? — спросил он. — Я же их записать должен.

Он был, в принципе, прав: человек сидел на проходной, делал свою работу, и записать посторонних ему по всем инструкциям полагалось, а иначе — это уже нарушение. Но тут вперёд шагнула Арина.

— Это наши гости! — заявила она.

Охранник посмотрел на девчонку и молча опустился на место. Спорить с Лидией Степановной он, может, ещё и стал бы, а вот возражать хозяйке фабрики не рискнул. И плевать, что хозяйке пятнадцать лет: Арина сказала как отрезала, и мужик при исполнении проглотил и не пикнул. И через вертушку нас пропустили без всякой записи.