Когда мы покончили с рагу, а заодно и с вишнёвым пирогом, Кира сказала:

— Что ты там собирался мне показать?

— Презентационный альбом «Тёплого дома», — ответил я, достал из портфеля альбом и протянул его Кире.

Та взяла альбом, открыла его, пролистала и спросила:

— А что я должна тут увидеть?

— Клиники, — пояснил я. — Фонд их поминает чуть ли не на каждой странице. Посмотри, вдруг найдёшь знакомые названия, кого-то, с кем можно поговорить.

Кира начала рассматривать альбом внимательнее. Перевернула страницу, другую, а на третьей застыла. Потом медленно развернула альбом ко мне и растерянно произнесла:

— Это Муся.

— И что? — спросил я.

— Таранов, это Муся! — воскликнула Кира и ткнула пальцем в фотографию кошки. — Её нашли ребята из «Потеряшки»! Перебитая лапа, ушной клещ, глисты, блохи, обезвоживание — думали, не выживет. Она у меня на передержке жила! Лапу по кускам собирали, штифт ставили, потом вынимали. Прививки, стерилизация — всё за мой счёт, до копейки! Мы её в семью пристроили, она сейчас у людей живёт, на диване спит! А здесь, — Кира пробежала глазами подпись, — здесь написано, что её спас фонд! Что они оплатили лечение. Да их рядом не стояло!

Она схватила телефон, отлистала галерею далеко назад и сунула экран мне. Та же кошка, задняя лапа в лангете, и лежит она на траве возле вольера Конго.

«Вот эта кошечка, Муся, ей лапку лечили» — слова Виолетты Марковны тут же всплыли в памяти. Она у нас в переговорной листала этот альбом, тыкала в страницы точно так же, как Кира, охала и ахала. И сказала следом: «Из-за вот этих историй я и стала переводить деньги». И перевела двенадцать миллионов за три года. За истории.

— Охренеть! — только и мог я сказать.

— Не то слово! — согласилась со мной Кира. — Это просто свинство!

— Это не только свинство. Это ещё и мошенничество. В чистом виде.

— Почему мошенничество? — удивилась Кира.

— Потому что они украли твою Мусю.

— Но они её не крали. Муся дома.

— Кошка им и не нужна, — объяснил я. — Они украли историю её спасения. Фонд взял чужое вылеченное животное, напечатал его фотографию и приписал спасение себе. Человек читает, верит и переводит деньги. Виолетта Марковна прямо мне сказала: платить она начала из-за этих историй. А деньги, добытые обманом, — это и есть мошенничество, самое обыкновенное.

Кира положила телефон на стол рядом с альбомом и ничего не ответила. Призадумалась.

— Но одной Муси мало, — продолжил я. — С одной фотографией они отговорятся: снимки перепутали, волонтёр ошибся, с кем не бывает. А вот если в альбоме найдётся вторая такая история, третья — это уже не ошибка. Это система. Надо теперь тщательно проверить остальных животных. Не верю я, что Полякова одной Мусей ограничилась.

— Давай завтра с утра поедем в «Потеряшку», — предложила Кира. — Покажем альбом нашим, поднимем записи. Если фонд кого-то ещё из их животных себе приписали, мы это найдём.

— Поехали, — согласился я.

Кира ещё раз посмотрела на фотографию Муси, затем закрыла альбом и спросила:

— А что ей будет за это? Поляковой.

— Статья сто пятьдесят девятая, часть четвёртая, — ответил я. — Мошенничество в особо крупном размере. До десяти лет.

Спасибо за покупку подписки и поддержку!

Ночевать я, разумеется, остался у Киры.

Свете ещё с вечера отписался, чтобы не теряла и ложилась спать. Ответ прилетел через секунду: «Хорошо!!» — с двумя восклицательными знаками и целой гирляндой смайликов. По гирлянде было ясно, что дома меня ждёт допрос с пристрастием и отвертеться от него не выйдет.

Утром в ванной я по-партизански выдавил пасту на палец. Кира понаблюдала за этой процедурой от двери и вынесла вердикт:

— Это убожество, Таранов!

— Это полевые условия, — ответил я с достоинством, насколько оно вообще возможно с пальцем во рту.

— Заведи здесь щётку. Место на полке, так и быть, выделю.

И ушла на кухню, не дожидаясь ответа. Вот так у Киры выдавалась временная прописка: без торжественной части, коротким распоряжением. Я, впрочем, был только за. О щётке я подумал ещё вчера, просто прикидывал, как бы поаккуратнее подступиться к вопросу. Подступаться не пришлось: вопрос решили за меня, и решили правильно.

За завтраком Кира почти не ела. Она открыла в телефоне старые фотографии Муси, долистала до той самой, с лангетой, и завелась по новой, похлеще вчерашнего. Пока она листала, я написал шефу: с утра не жди, еду по делам фонда, оттуда в больницу к Галине Петровне, раньше обеда в конторе не появлюсь. Ответ пришёл через полминуты: «Надеюсь, до приезда Головановой успеешь».

Кира, закончив завтракать, позвонила Глебу, договорилась о встрече и пошла одеваться.

До приюта мы ехали, как мне показалось, с превышением скорости — на спидометр я не смотрел, но очень уж быстро добрались.

Машину Кира бросила у самой калитки «Потеряшки». Мы зашли внутрь и направились к административному корпусу. Собаки залаяли, но тут же успокоились.

— Бублик, привет! Назад пойдём — поглажу, честное слово, — пообещала Кира, проходя мимо знакомого вольера и не сбавляя шага.

Бублик отозвался радостным лаем.

До администрации мы не дошли — встретили Глеба раньше у соседнего ряда вольеров. Он сидел на корточках перед поджарым рыжим псом с выбритым боком и инструктировал двоих сотрудников: девушку, которую я видел здесь раньше, и мужика постарше в рабочем комбинезоне.

— Таблетку прячете в сыр и смотрите, чтобы проглотил, а не выплюнул, он хитрее нас с вами, — говорил Глеб. — И за швом следите. Начнёт лизать — сразу воротник. Будет ныть, но шов дороже.

Увидев нас, директор приюта поднялся, вытер ладонь о штанину и протянул её мне. Я пожал руку сначала ему, потом мужику в комбинезоне и поприветствовал девушку.

— Надеюсь, бить сегодня никого не планируете? — поинтересовался Глеб.

Его помощники рассмеялись. История с Вадиком, судя по их реакции, никого здесь не ранила и ушла в золотой фонд местных баек. И это хорошо. Не хотелось, чтобы меня здесь поминали недобрым словом.

— Этот… тогда быстро оклемался? — спросила Кира. — Без последствий?

Сочувствия в этом вопросе не было ни капли, даже для приличия. Кира выясняла одно: ждать нам неприятностей или нет.

— Да всё нормально, — ответил Глеб. — Полежал, поднялся, отряхнулся и сделал вид, что ничего не было. Мы сделали вид, что ничего не видели. Вчера приезжал, оперировал, всё в штатном режиме. — Он посмотрел на меня и усмехнулся: — Но вообще мощно ты его, конечно. Ничего не скажешь.

— Потому что заслужил! — со злостью произнесла Кира.

— Молчу, молчу, — примирительно поднял ладони Глеб. — Так что у вас стряслось? Ты утром звонила сама не своя, я уж думал, у тебя Конго сбежал.

— Пойдём в кабинет, — сказала Кира. — Сейчас и ты не в себе будешь.

— Ну, заинтриговали, — Глеб развёл руками и пошёл первым.

В кабинете я достал альбом из портфеля, Кира тут же выхватила его у меня из рук, одним движением раскрыла на нужном развороте, сунула Глебу под нос и спросила:

— Узнаёшь?

— Сейчас узнаем, — ответил Глеб и принялся разглядывать страницу.

Разглядывал он долго и добросовестно. Потом постучал пальцем по фотографии и сказал:

— Погоди. Это же та кошка, которой лапу по кускам собирали? Перелом был жуткий, штифт ставили, потом вынимали… А звать как — убей, не вспомню.

— Муся, — напомнила Кира.

— Муся, точно! Ты же ею и занималась.

— Занималась. Она у меня на передержке жила, пока лапа срасталась.

— Да, да, теперь всё вспомнил. Их же столько через нас прошло… разве ж всех… — Глеб взял альбом, развернул, посмотрел на обложку и спросил: — А что это вообще за красота?

— Это альбом достижений госпожи Поляковой и её замечательного фонда. Деталей ты не помнишь, это понятно. Но что фонд к Мусе отношения не имел, это ты помнишь?