— Помню, конечно. У нас тогда с деньгами была катастрофа, и всю Мусю ты вытянула сама. — Глеб повернулся ко мне: — Операция, лекарства, корм, всё до копейки. Как она сейчас, кстати?

Последний вопрос был адресован Кире.

— Шикарно, — ответила та. — Спит на диване, ест по расписанию, хозяева в ней души не чают. Получила свой кусочек кошачьего счастья.

— Ну и здорово.

Глеб подтянул альбом поближе и неспешно полистал. Развороты, морды, истории на три абзаца, фотографии «до» и «после».

— А сделано-то красиво, — признал он. — Дорого сделано.

— Очень красиво, — согласилась Кира. — Только в эту красоту напихали животных, к которым «Тёплый дом» отношения не имеет.

— А вот это уже некрасиво, — сказал Глеб.

— И противозаконно, — добавил я. — Вы можете пройтись по всему альбому? Нам нужно понять, есть здесь ещё кто-то из ваших, кроме Муси, или она одна.

— Пройтись могу, — Глеб поскрёб затылок и нахмурился. — Только толку с меня… Ты сам видел: я и Мусю еле опознал.

Кира посмотрела на него с удивлением, а у меня внутри нехорошо заныло. По этому фонду у меня статистика была паршивая: три захода, три облома. Неужели назревал четвёртый? Неужели после того мордобоя у приюта были неприятности и Глеб решил держаться от нас подальше?

Додумать он мне не дал.

— Если альбом не секретный, покажем его ребятам, — сказал директор приюта. — Тем, кто непосредственно с животными работает. У них память на подопечных феноменальная: по кличке, по морде, по шраму — кого хочешь опознают. Не то что я, человек бумажный.

Мы с Кирой выдохнули одновременно.

— Конечно, не секретный, — ответил я. — Показывайте, если никого не затруднит.

— Кого тут затруднять? Только дёргать их по одному — это вам до вечера здесь сидеть. Сейчас корм привезут, принимать соберутся почти все разом. Туда и пойдём.

Корм в приюте всегда принимали на площадке за корпусом. К нашему приходу там собралось шесть человек. Глеб вышел в середину, раскрыл альбом на Мусе и начал голосом экскурсовода:

— Ребят, гляньте, какая у нас тут красота! Полиграфия, истории, слёзы. Тут даже наша Муся есть. Узнаёте?

Мусю узнали, альбом пошёл по рукам.

— А почему написано, что её лечил фонд? — девушка-волонтёр дочитала подпись и подняла глаза. — Мусю же Кира лечила.

— Вот поэтому и показываю, — ответил Глеб. — Смотрите внимательно: есть тут ещё кто-нибудь из наших?

Объяснять дальше не понадобилось. Альбом листали медленно, задерживаясь на каждом развороте и выискивая своих. Первый нашёлся уже через четыре разворота.

— Дружок! — мужик в комбинезоне прижал страницу ладонью. — Он, он самый. Я его из гаражей на руках нёс.

Дружка здесь помнили, как выяснилось, все. Три зимы назад его, полузамёрзшего, подобрали у гаражей: уши и лапы были обморожены так, что без операции пёс бы не выкарабкался. Деньги собирали всем миром, через группу приюта, кто двести рублей, кто пятьсот, и, судя по тому, как они перебивали друг друга, ту зиму здесь до сих пор помнили хорошо.

— Стоп. Так это же наш текст! — девушка перечитала подпись ещё раз. — Слово в слово! Я же сама его писала, мы его в группе публиковали. Про гаражи, про мороз, всё наше. Они просто переписали! Только последней строчки у нас не было.

Я наклонился и прочитал эту самую строчку: «Сложную операцию и долгую реабилитацию Дружка полностью оплатил наш фонд».

— А сам Дружок сейчас где? — спросил я.

— В семье, в частном секторе, — ответил мужик в комбинезоне. — Там двое пацанов, он с ними всё лето по улице гоняет, главный пёс квартала. Нам фотографии присылают. Уши после той зимы короче стали, зато хвост работает за двоих.

А ближе к концу альбома нашли вторую собаку.

— Ирма! — воскликнула та же девушка, что узнала свой текст про Дружка, и повернула альбом к Глебу. — Да ты только почитай, что пишут!

История у Ирмы, если верить альбому, была жуткая: живодёры, подростки, издевавшиеся над собакой, — одной строки хватало, чтобы передёрнуло. Ниже стояло привычное: лечение оплатил фонд.

— Какие живодёры? — возмутился Глеб. — Её просто на дачах нашли. Брошенная, худая, напуганная, это да. Но никто над ней не издевался, не было там ничего такого. Обычная осенняя дачная история, у нас их за сезон десяток набирается.

— А где она сейчас? — спросил я.

— Давно пристроена. Помесь овчарки, умница. Такие в вольерах не засиживаются.

— И снимки все наши, — добавила девушка. — У Дружка целый час ловили момент, чтобы он в камеру посмотрел. А Ирму вообще я снимала. Этот фонд себе даже фотографа не завёл.

— А зачем, когда в вашей группе всё лежит готовое? — сказала Кира.

Я забрал альбом и перелистал все три разворота с животными из «Потеряшки» ещё раз. Красивая выходила схема: где правда была страшной, как у Дружка, её взяли целиком, дописав единственную строчку: про деньги. Где правда была скучной, как у Ирмы, её выбросили и сочинили страшную. Фотографии готовые, тексты готовые, животные вылечены чужими руками и за чужой счёт. Себестоимость одной душераздирающей истории: ноль рублей ноль копеек. А Виолетта Марковна за эти истории переводила по два миллиона каждые полгода. С такой рентабельностью «Тёплому дому» впору было выходить на биржу.

Вчера я говорил Кире: нужна вторая история и третья, и отговориться перепутанными снимками у фонда уже не выйдет. Жизнь оказалась щедрее заказанного. Она выдала и вторую, и третью, и автора текста, и автора фотографии: всех разом, на одной площадке приюта.

— Дай-ка сфотаю, — Глеб забрал у меня альбом и пристроил его на штабель мешков. — Покажу тем, кто сегодня не на смене. Вдруг ещё кого опознают.

— Было бы неплохо, — сказал я.

Директор приюта принялся фотографировать развороты, страницу за страницей. За воротами в это время посигналили, и на территорию задним ходом вползла грузовая «Газель». Народ потянулся к ней, на ходу досказывая друг другу про гаражи и про дачи, а мы с Кирой и Глебом остались.

— Последний вопрос, — сказал я, когда Глеб закончил фотографировать. — Скорее всего, по этой истории будет заявление на Полякову. Подтвердите следователю и на суде то, что сегодня рассказали?

— Без разговоров, — ответил Глеб. — Подтвердим, показания дадим, публикации поднимем, там всё с датами. Это же беспредел: люди на операцию последнее скидывали, а эти чужой сбор записали себе в заслуги. Мы возмущены не меньше вашего. За себя железно говорю — хоть в суд, хоть куда, но думаю, ребята тоже не откажут.

Мы поблагодарили директора приюта и отправились к пикапу, а он — к «Газели», к мешкам и к ребятам, которым теперь явно было что обсудить за разгрузкой.

— Тебя куда подкинуть? — спросила Кира, выруливая со стоянки.

— До больницы, если не сложно, — ответил я. — Галину Петровну навестить хочу, ну и ключи надо ей отдать. Квартиру когда закрыли, связка у меня осталась. Вдруг всё-таки выпишут её на выходных, и человек домой попасть не сможет.

— Не сложно, — сказала Кира. — А можно с тобой к ней зайти?

— Если время есть и желание, почему бы и нет?

— Время есть. И желание тоже. Классная она бабка — Галина Петровна твоя. Я же видела её на замере: сидела на своём стульчике, перепуганная насмерть. А руки на клавиши положила — и спина сразу прямая, и никого вокруг не существует. Профессионал. Таких, наверное, и защищать приятно.

— Таких — да, — согласился я.

Кира вырулила на проспект, и мы покатили на Первомайскую, в больницу скорой помощи.

Внутри разобрались быстро: Свиридова, третий этаж, в палату не подниматься, ходячие выходят к посетителям сами, скажите медсестре — позовёт.

Однако звать никого не пришлось: Галина Петровна уже сидела в холле отделения, в своей кофте, застёгнутой, как всегда, до самого горла. А рядом с ней промокала глаза платком Людмила — жена Бориса. Галина Петровна держала её за руку и что-то негромко приговаривала. Картина получалась перевёрнутая: по всем правилам жанра утешать полагалось пациентку, а пациентка утешала посетительницу.