— Это вкусно! — парировал я. — И риски там тоже о-го-го! Чуть недоглядел, и всё — ешь угли. И слушай лекцию от бати.

— Это не риски, Таранов.

— Очень даже риски. И мне их вполне хватает. Будешь себя хорошо вести, как-нибудь научу тебя жарить шашлык. Можно не на даче. У тебя во дворе тоже есть куда мангал поставить.

— Жарить шашлык я умею, — заявила Кира, улыбнулась и добавила: — А вот ты летать — пока нет.

Это «пока» она произнесла так, будто вопрос давно решён и осталось только назначить дату моего полёта. Мне это категорически не понравилось, и я решил ударить её же оружием — сменить тему.

— Кир, ну поехали на дачу, ну один разочек, — сказал я самым проникновенным голосом, на какой был способен. — Всего один. Шашлык, мангал, батя с рыбацкими байками, твёрдая земля под ногами…

— Таранов, ну один разочек, — тут же передразнила она меня тем же самым голосом. — Всего один. Небо, ветер, карьеры под ногами…

— Не, никак не могу. Ты лети, а я тебе снизу шампуром помашу.

— А я тебе сверху.

Тут мы оба не выдержали и расхохотались. Просмеявшись, Кира подняла бокал и сказала с улыбкой:

— Ничего-ничего, Таранов. Мы с тобой ещё полетаем!

Прозвучало как тост, и этот тост мне не понравился. Я, конечно, чокнулся с Кирой и улыбнулся в ответ, но про себя подумал: как же я надеюсь, что нет, что не полетаем.

Утром я проснулся от будильника и, ещё не открыв глаз, понял, что звонит не мой. Мой по утрам не церемонится: орёт резко и противно, так что подскакиваешь на кровати раньше, чем успеваешь что-нибудь сообразить. А этот переливался тихо, на разные лады, никого не подгоняя, и под такой будильник, честно говоря, хотелось только повернуться на другой бок.

Я открыл глаза. Звонило с Кириной стороны кровати. Значит, мой будильник, поставленный на шесть, либо не сработал, либо я его проспал. Либо шести ещё нет, и Кира зачем-то завела свой раньше моего. Третий вариант нравился мне больше остальных, но верилось в него с трудом: в спальне было уже совсем светло, солнце вовсю било в шторы, и для шести утра это было как-то слишком. Я протянул руку к тумбочке со своей стороны, нащупал там пустоту и окончательно проснулся. Телефона не было, и соответственно встал вопрос: где он?

Кира, не открывая глаз, нашарила свой аппарат и выключила будильник. Вставать она и не подумала. Повернулась ко мне, сонная и тёплая, придвинулась вплотную, обняла и поцеловала в плечо. Потом ещё раз, в шею, под самым ухом, и затихла там, уткнувшись носом. Я чувствовал кожей, как она дышит, ей было хорошо, и торопиться она, похоже, никуда не собиралась, в отличие от меня. А про будильник она, видимо, забыла сразу, как только его выключила.

По утрам Кира бывала совсем другой. Днём она постоянно спорила, не давала мне спуску и по любому поводу имела своё твёрдое мнение. А сейчас рядом со мной лежала тёплая, мягкая, растрёпанная Кира с рыжими прядями, рассыпанными по моему плечу, и ничего важнее этой минуты для неё, похоже, на свете не существовало. Такая Кира нравилась мне больше всего, и, будь у меня свободное утро, я бы никуда её отсюда не выпустил до самого обеда.

Я обнял её, поцеловал в макушку и провёл ладонью по спине, от лопаток вниз. Кира довольно вздохнула и прижалась ещё теснее. Полная идиллия. Только вот знать бы, который сейчас час. В восемь мне надо быть дома, в холле у лифтов, и быть там в нормальном виде, переодетым и свежим. Если сейчас начало седьмого или даже половина, это ерунда, успею. Если уже семь, придётся побегать. А если я проспал так, что уже никуда не успею? Это проблема. И ещё хотелось понять, куда делся телефон.

Кира тем временем никуда не торопилась. Целовала меня медленно и сонно: в шею, в щёку, в губы — и каждый раз, когда я отвечал, тихо и довольно мурлыкала что-то себе под нос. Ладонь её лениво гуляла у меня по груди, колено она по-хозяйски закинула мне на ногу, и вставать с этой кровати ей не хотелось совершенно. Я и сам целовал её в ответ, гладил по спине и по волосам. Только всё это у меня выходило вполсилы. Не то чтобы мне не хотелось — хотелось, и ещё как. Но мысли мои были далеко от этой постели и ходили по одному и тому же кругу: своего будильника я не слышал, а вставать раньше шести Кира вряд ли собиралась, значит, мой уже прозвонил, только непонятно где и когда.

Спросить, сколько времени, ничего не стоило. Только спросить прямо сейчас значило всё оборвать. Кира откроет глаза, сразу поймёт, что на уме у меня одни часы, и, конечно, обидится. Я бы на её месте тоже обиделся. Поэтому я молчал и тянул. Гладил её по спине и гнал от себя мысль, что я уже опаздываю, и, скорее всего, очень сильно.

Кира что-то пробормотала мне в шею, неразборчиво, но явно с удовольствием, и потёрлась щекой о моё плечо. И вот тут мне стало по-настоящему стыдно. Рядом лежала женщина, которой было со мной хорошо, а я вместо того, чтобы радоваться, лежал и считал минуты. Свинство, конечно, редкостное. Но стыд стыдом, а в восемь мне надо быть у лифтов. Поэтому я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно небрежнее, спросил:

— Кир, а сколько сейчас времени?

— Рано ещё, — лениво ответила Кира мне в плечо. — Всего-навсего семь. Но вставать надо.

Для неё, может, и всего-навсего. А до меня сразу дошло, чем это «всего-навсего» мне грозит. В восемь у нас встреча в холле у лифтов, а все мои дачные вещи дома, на пятнадцатом этаже. Причём успеть к восьми меня не устраивало. Марина — девушка любопытная, и мимо неё муха незамеченной не пролетит. Если в восемь она будет стоять у лифтов, а я влечу с улицы, запыхавшийся и во вчерашней рубашке, допрос мне обеспечен на весь день: где был, у кого был, почему такой помятый.

Отвечать я, конечно, не собирался, но и слушать эти вопросы с утра до вечера на даче мне хотелось меньше всего. Значит, у подъезда надо быть самое позднее без десяти восемь, а лучше без пятнадцати. Проскочить наверх раньше того, как Марина будет в холле, переодеться и спуститься к лифтам как ни в чём не бывало: доброе утро, поехали. Дорога до дома вместе с ожиданием такси займёт около получаса. Выходит, на сборы у меня десять минут, и это ещё если я встану прямо сейчас.

Пока считал время, вспомнилось, где телефон. Вчера вечером, когда мы ужинали запечённой уткой, я поставил будильник на шесть, оставил телефон там же, на столе, и благополучно про него забыл. В шесть он, конечно, честно отзвонил, только внизу, на пустой кухне. Слушать его там было некому, разве что утке в холодильнике.

Я откинул одеяло и сел. Кира, не открывая глаз, тут же поймала меня за руку.

— Куда ты собрался? — сонно спросила она.

— К восьми домой надо, — ответил я. — Ты забыла, что мы с мелкой на дачу едем?

Про Марину, понятное дело, я не сказал ни слова. Проблемы на пустом месте мне не нужны.

— Успеешь, — пробормотала Кира и потянула меня за руку обратно.

— Кир, мне правда надо идти.

— А мне правда надо, чтобы ты никуда не уходил, — сказала Кира, но руку всё-таки отпустила.

Я поднялся и потянулся за брюками, которые висели на спинке кресла. Кира приоткрыла один глаз и, наблюдая, как я в них влезаю, протянула с ехидцей:

— Ты ведь, Таранов, обещал мне пораньше лечь. Обманул.

— Ничего я не обманывал, — возразил я, натягивая рубашку. — Легли мы рано, как и договаривались. А что уснули под утро, так это претензии не ко мне.

— А к кому же?

— К тому, кто мне спать не давал. Я, между прочим, дважды желал тебе спокойной ночи и дважды честно отворачивался на другой бок. И оба раза меня возвращали.

— Возвращали? — Кира открыла второй глаз. — Какой кошмар. Это кто же тебя возвращал?

— Не знаю. Темно было. Какая-то девушка, точно помню, что рыжая. А там уже следствие разберётся.

— Наглец. — Засмеялась Кира, откинула одеяло и поднялась. — Я в ванную. А ты, Таранов, пока подумай над своим поведением.

— Оно идеально! — бросил я ей вслед, но дверь спальни уже закрылась.