Кира устроилась во втором кресле. Из всех нас музыку здесь, кажется, слушала только она.

Баркарола кончилась, и Галина Петровна, не получив отмашки останавливаться, начала её сначала. На середине второго исполнения у Артёма снова зазвонил телефон.

— Стоп, — сказал эксперт. — Теперь фон. Та же точка, только в тишине. Никто не двигается.

Галина Петровна убрала руки с клавиш и замерла на своём стуле. Тишина наступила такая, что я слышал, как сопит Маньков. За стеной тоже не раздавалось ни звука.

Через несколько минут телефон у Артёма зазвонил в третий раз. Он выслушал коллегу и произнёс:

— Всё. Закончили. Можно говорить.

— Кира, — Маньков обратился к ней раньше, чем Артём убрал телефон в карман. — А вот восемьдесят два — это как?

— Нормально, — ответила Кира. — Для фортепиано, если мерить рядом, обычная громкость. Оно и до ста выдать может.

Артём на это ничего не сказал. Он не имел права озвучивать цифры замера, но не обязан был следить за тем, чтобы это не делали мы. Эксперт молча снимал прибор со штатива и в нашу сторону даже не смотрел.

— Вот и я так думаю, — сказал Маньков и поднялся из кресла. — Пошли, Таранов. Хочу посмотреть эксперту в глаза.

Мы вышли на площадку. Кира с Галиной Петровной остались в дверях квартиры, а Борисыч встал прямо напротив соседской двери и сложил руки на груди. Ждать ему пришлось недолго. Щёлкнул замок, и на площадку вышел Лосев с прибором в руке. А следом из-за его спины выскочил Кравцов.

— Шестьдесят четыре! — радостно заорал он на всю площадку. — Шестьдесят четыре! Вы больше не будете играть! Вы больше не будете мешать мне нормально жить!

— Я же вам говорил! — Кравцов развернулся к дверям Галины Петровны и разве что не приплясывал. — Я вас предупреждал! Осталось вам меня мучить до следующего заседания! А потом всё! Хватит! Закроют вашу шарманку!

Галина Петровна охнула и вцепилась в дверной косяк. Секунду она ещё держалась, а потом губы у неё задрожали, и она тихо расплакалась, прижав к лицу ладонь.

— Что ж теперь получается? — проговорила она сквозь слёзы. — Я не смогу играть? Илюша, как же так? Мы же думали…

— Подождите, Галина Петровна, — сказал я. — Подождите. Не может такого быть.

— Не может, — подтвердила Кира и обняла клиентку за плечи. — Не плачьте раньше времени.

Маньков на Кравцова даже не посмотрел. Он смотрел прямо в глаза Лосеву, как и обещал ранее, и не моргал.

— Погодите, — произнёс Маньков. — Какие ещё шестьдесят четыре? У нас возле инструмента было восемьдесят два, я сам видел. Это что же получается, капитальная стена съела каких-то восемнадцать децибел? Да у меня в машине дверь лучше звук держит! У вас явно прибор барахлит!

— С прибором однозначно что-то не так, — твёрдо сказала Кира, не выпуская Галину Петровну. — Таких цифр быть не может. Я вам точно говорю: у вас аппарат не работает.

Лосев не ответил ни ей, ни Манькову. Он нахмурился и посмотрел на экран своего прибора. Цифра на экране от этого не изменилась.

— Надо перемерить! — уверенно заявила Кира. — Другим прибором!

Перемерять Лосеву явно не хотелось. Рабочий день у эксперта наверняка был расписан до вечера, а тут сиди по второму кругу в той же духоте, с тем же Кравцовым над душой. Но видимо, подписываться под цифрой, в которую он сам не верил, ему хотелось ещё меньше.

— Артём, — позвал он напарника. — Надо перемерить. Через такую стену — это много. Это очень много.

Кравцов тут же напрягся. Секунду назад он сиял, а теперь вся радость слетела с него разом.

— Зачем перемерять⁈ — завопил он, и голос у него сорвался на тот самый визг, который я уже слышал на этой площадке во время моего первого визита к клиентке. — Вы же померили! Вы всё померили, я сам видел! Я вообще спешу, я тороплюсь, у меня работа! Вы сделали замер, всё, экспертиза закончилась!

— Молодой человек, — спокойно ответил Лосев, — экспертиза закончится, когда я решу, что она закончилась. Отойдите, пожалуйста, и не мешайте мне работать.

Кравцов открыл рот и тут же его закрыл. Такого поворота в его сценарии на сегодня не было, как не было в нём в прошлый раз и федеральной программы юридической помощи пенсионерам.

— Давай поменяемся приборами, — сказал Лосев Артёму. — Быстрее перемерить, чем спорить.

Артём принёс из гостиной свой прибор и отдал Лосеву, а взамен забрал его. Лосев снова скрылся у Кравцова, и тот, бурча что-то себе под нос, поплёлся следом. Дверь за ними захлопнулась.

А мы вернулись в гостиную клиентки. Артём снова запер дверь в комнату, плотно прикрыл окно и занялся штативом. Прибор Лосева он поставил в ту же точку, что выверила Кира. Пока он это всё делал, Галина Петровна сидела на своём круглом стуле у фортепиано и беззвучно плакала. Промокший платок она то комкала в руке, то заталкивала в рукав кофты и тут же доставала снова. Кира молча подала ей бумажную салфетку и осталась стоять рядом, положив руку ей на плечо.

Разговаривать при Артёме никто не решался, и объяснялись мы жестами. Маньков потёр друг о друга большой и указательный пальцы и показал подбородком на стену: купленный, мол, эксперт? Я пожал плечами. Кира покачала головой и постучала пальцем по своим спортивным часам: подождём.

Мысль про купленного эксперта приходила и мне. Только если Лосев куплен, зачем ему перемерять? Цифра у него уже есть, и как раз такая, какая нужна Кравцову. Не сходилось.

Тишина в гостиной стояла такая, что я слышал, как сопит в своём кресле Маньков. И тут вдруг до меня донёсся голос Лосева:

— Молодой человек, не мешайте мне работать. Отойдите.

Голос шал из-за стены, был раздражённый и такой отчётливый, что я разобрал каждое слово.

— Вы слышали? — шёпотом спросил я.

— Слышал, — так же шёпотом ответил Маньков.

Артёму полагалось бы на нас шикнуть, но он этого не сделал. Он замер над штативом с проводом в руке и смотрел на стену: голос коллеги он услышал не хуже нашего и сам обалдел, что через капитальную стену его так слышно.

Обалдели вообще все. Через капитальную стену не должно быть так слышно, хоть ухо к ней прикладывай. А тут каждое слово, будто стена у них дырявая. В прошлый раз, когда Галина Петровна играла мне Рахманинова, я сидел вон в том кресле, где сейчас сопел Маньков, и рассуждал, что через бетон никакие шестьдесят три децибела не пройдут. Стены здесь, думал я тогда, всё-таки не картонные. Выходит, поторопился с выводами.

Я осмотрел стену, за которой жил Кравцов, ища в ней дыру, потому что другого объяснения произошедшему я не находил. Разумеется, никакой дыры я не увидел. На стену были поклеены простенькие, давно выцветшие обои, а прямо по центру возле неё стоял старый массивный комод. И суда по всему, стоял он там уже лет сорок, как и все вещи на своих местах в этой комнате.

Двигать мебель в квартире клиентки без её спроса, посреди судебной экспертизы, да ещё на глазах у эксперта, было, мягко говоря, неправильно. Но если была в этой стене дыра, то искать её стоило там, где её не видно. А не видно здесь было только за комодом.

Я поднялся с дивана, никому ничего не объясняя, упёрся плечом в боковину комода и начал его толкать. Комод оказался тяжеленным, со скрипучими ящиками, набитыми, похоже, всей жизнью Галины Петровны, и первые сантиметры дались с трудом. Потом он нехотя поддался и со скрежетом пополз по паркету. Когда я сдвинул его на метр, Галина Петровна за моей спиной ахнула.

— Ахре… — начал Маньков и осёкся, видимо, вспомнив про возраст клиентки.

Эмоции их были понятны: на полу за комодом, у самого плинтуса, лежала вывалившаяся розетка. А над ней в стене чернела дыра, в которую свободно прошёл бы кулак. Из дыры торчали два провода. И что-то мне подсказывало, что с другой стороны стены тоже нет никакой розетки и дыра сквозная, просто от глаз Лосева её что-то закрывает.

Вот тебе и капитальная стена. Получалось, что шестьдесят три децибела у «АкустикПро» и сегодняшние шестьдесят четыре были корректными цифрами. Всё было честно, всё по приборам: только мерили эти приборы уровень шума не через стену, а через дырку в стене.