— Я деликатно намекнул, — с достоинством ответил шеф.

Я посмотрел на него. Маньков смотрел в ответ честно и открыто. Ничего он ей, разумеется, не сказал: «деликатно намекнул» в переводе с борисычевского означает «промолчал с сочувствующим лицом». Но поди проверь, и поди докажи.

— Что-то наша Наташа задержалась, — вздохнул шеф и покосился на дверь. — Ладно, рассказывай пока, где ты был.

— С Головановой разговаривал, — ответил я. — На фабрику опять ездил.

— Подробности, Таранов, подробности!

— Слушай…

Домой я приехал, мечтая об ужине, душе и диване. Открыл дверь подъезда, вошёл в холл и остановился. У грузового лифта собралась толпа жильцов, человек десять-двенадцать, и гудела на весь первый этаж. И сразу стало понятно, что с ужином и всем остальным придётся подождать.

В толпе я узнал Маркелова с женой и Марину. Из нашего бывшего дома тут было ещё двое-трое, остальные — старожилы. Чуть в стороне, прижимая к боку папку, стояла Вероника Эдуардовна. Директора управляющей компании опять выдернули на происшествие, и она хмуро поглядывала на часы. А у раскрытой кабины, опершись на швабру, ждала команды уборщица с ведром.

Голоса от лифтов долетали до самого входа.

— Это уже беспредел какой-то! — надсаживалась жена Маркелова.

— Понаехали на нашу голову! — с огоньком поддерживал её сухой жилистый дед в спортивных штанах.

Остальные галдели чуть тише и все разом, так что разобрать, кто о чём, я даже не пытался.

Дежавю вышло полное. Когда Лёнчик наложил кучу в лифте, я увидел в этом холле точно такую же картину: толпа у грузового лифта, уборщица со шваброй, Маркеловы в первом ряду. Разница была только в масштабе. Тогда у лифтов толпилось человек двадцать, все размахивали руками и орали друг на друга, а сегодня и народу набралось вдвое меньше, и голоса звучали потише. То ли повод был помельче, то ли самое интересное я уже пропустил.

Марина заметила меня, выбралась из толпы, подошла почти вплотную и, покосившись на Маркеловых, вполголоса ввела меня в курс дела:

— В лифте наблевали.

Ну что ж. В прошлый раз в этом лифте нагадили, а сегодня всего лишь наблевали. Дом, можно сказать, шёл на поправку.

— Кто? — так же вполголоса спросил я.

— Лёнчик, — вздохнула Марина.

— Ты уверена?

— На сто процентов. Камеры посмотрели: точно он, вообще без вариантов. Он даже не прятался.

— Да он вообще охренел, что ли⁈ — Говорить тихо я уже не мог. — Решил, что, раз съезжает, теперь можно всё⁈

Поверить в это было трудно. Вчера вечером этот человек стоял у моей двери, счастливый до неприличия, и совал мне в качестве благодарности килограмм своего новогоднего чая — всё самое ценное, что у него было. А сегодня — вот такая «благодарность».

Меня взяла дикая злость, тем более что причины такому поступку я не видел в упор. Да и «даже не прятался» ни в какие ворота не лезло. В прошлый раз он первым делом залепил камеру жвачкой, а теперь ему, выходит, стало всё равно? После нас хоть потоп?

Пока я соображал, старые жильцы разглядели, кто пришёл, и шум переключился на меня.

— Это ваш! Это ваш! — закричала жена Маркелова, тыча рукой в мою сторону.

— Да с какого он наш? — огрызнулся я, подходя к толпе.

Сказал я это вяло, на автомате, так как крыть по существу было нечем. Лёнчик был из новеньких, а значит, для старожилов — наш. А раз всех нас сюда, по общему мнению, перевёз лично я, то и отвечать за каждого полагалось мне.

— И в прошлый раз, небось, тоже он был! — «накинул» Маркелов.

— А это ещё доказать надо! — с вызовом ответила ему Марина.

— А чего тут доказывать-то⁈ — возмутилась жена Маркелова. — Когда и так всё ясно!

— В прошлый раз вам тоже всё было ясно, — отрезала Марина. — Только виноватого вы так и не нашли.

— Нет, вы на неё посмотрите! — Жена Маркелова широким жестом призвала остальных в свидетели. — Они же своих покрывают! Все до одного!

— Да просто слов нет! — вступила полная женщина с собачкой. — Жили себе спокойно, горя не знали, никаких проблем у нас не было! А как эти заехали — то одно, то другое!

Говорила она громко. Собачка у неё на руках завертелась и даже заворчала: тоненько, но со всей возможной свирепостью. А я в эту перепалку благоразумно не полез. Марина держала оборону за весь наш бывший дом, держала уверенно и с удовольствием, и помощники ей были ни к чему. Я мог только всё испортить.

Но надолго спор не затянулся: вперёд, раздвигая жильцов папкой, выступила Вероника Эдуардовна. Заговорила она с претензией, по-начальственному.

— Ну что, Илья Сергеевич. И что это такое? Второй раз уже! — Она подождала, не отвечу ли я, и продолжила: — Мы установили, что это ваш жилец, из новеньких. По камерам видно. Кто он и где живёт, мы пока не знаем. Но ничего: по камерам отследим, найдём, это вопрос времени. — Директор повернулась к Марине. — Ваши-то его явно узнали — и молчат. Вот и Марина Александровна говорить отказывается.

— А я и не скажу, — вежливо, но твёрдо подтвердила Марина, даже не взглянув на директора УК.

Вероника Эдуардовна снова перевела взгляд на меня и сказала:

— Илья Сергеевич, вы же у нас весь такой правильный. За закон, за порядок. Вот и дайте адрес. Пойдём разбираться: вызовем участкового, оформим, оштрафуем.

— Полицию зовите! — подхватила полная женщина, крепче прижимая к себе собачку. — Это статья! Это хулиганство!

— На пятнадцать суток его! — потребовала жена Маркелова.

— В прокуратуру писать надо, вот что! — рубанул воздух ладонью дед. — Сразу в прокуратуру, на самый верх, чего мелочиться!

— Гнать таких из дома, — мрачно добавил мужик в шлёпанцах и с пакетом в руке.

Он, видимо, выскочил из дому на пять минут вынести мусор, угодил на стихийное собрание и застрял тут, так и не дойдя до контейнеров. Народ одобрительно загудел. Пятнадцать суток нравились всем.

Спорить с этим хором было бессмысленно, да и не нужно. От меня ждали, что я примусь своего выгораживать. Этого делать было нельзя. Но и адреса они от меня не дождутся. Разбираться с Лёнчиком буду я сам, без участкового и без зрителей. А вот на их пятнадцать суток у меня ответ имелся. И я спокойно выдал им расклад:

— Да зовите полицию, кто мешает? Только давайте сначала посмотрим, что у вас получится. Статья, которую вы тут упоминали, называется «мелкое хулиганство»: штраф от пятисот до тысячи рублей или арест до пятнадцати суток. Звучит грозно, не спорю. Но мелкое хулиганство характеризуется умыслом. Стошнило — это не умысел. Разбить лифт — умысел. Нагадить в лифте — умысел. А наблевать — это человеку стало плохо. Отравился, наверное, чем-нибудь.

Народ приуныл. Юридические тонкости заходили публике куда хуже грозных пятнадцати суток.

— А это, между прочим, чистой воды вандализм! — глубокомысленно объявил Маркелов, шагнув вперёд.

— Не вандализм, — ответил я. — Вандализм — это осквернение зданий и сооружений или порча имущества в общественных местах. Изрисовал бы он вам стены в кабине, выломал кнопки, порезал обшивку — тогда вандализм, и разговор был бы совсем другой. А лифт у вас целый, в нём даже лампочка живая, так что порчи никакой. К тому же для вандализма опять-таки нужен умысел. А с умыслом мы с вами уже разобрались — его здесь не доказать.

— Я смотрю, все тут у нас больно умные, — проворчал Маркелов, на всякий случай отступая поближе к супруге. — Все законы знают.

— Ну да, — не осталась в долгу Марина. — А громкими словами бросаться много ума не надо.

Маркелов надулся, но связываться с Мариной не рискнул.

— Он должен был убрать! — выкрикнул дед в спортивных штанах и для убедительности притопнул ногой. — Не убрал — вот и умысел!

— Должен был, конечно, — согласился я. — Но если ему было плохо и убрать он не смог, а собирался позже, он так и скажет: еле до квартиры дополз, думал, утром приду уберу, пришёл, а уже убрали. Умысел у него был, причём хороший: убрать. Просто его опередили. И всё, состава, считай, нет. А за «стошнило» пятнадцать суток никто и никогда не даст. Максимум штраф. А то и вовсе простят.