— Но на самом-то деле не так всё было! — не сдавался дед. — Мы же камеры смотрели!

— А как было на самом деле, знает только тот, кто это сделал, — сказал я. — В том-то и фокус. Доказать, что он не отравился, никто не сможет. Камера в умысел заглядывать не умеет. Что человек скажет, то и будет считаться. Скажет, собирался позже убрать — как вы докажете, что не собирался?

— Ах, вот оно что⁈ — Дед упрямо пошёл на третий круг. — Раз собирался утром убрать, вот пусть утром и убирает! А до утра чтоб никто к лифту не подходил! Посмотрим, как он тогда отвертится!

— Вы что, сдурели⁈ — ахнула жена Маркелова. — Нам этим всю ночь дышать⁈

— Ещё неизвестно, дадут ему пятнадцать суток или нет! — затараторила женщина с собачкой. — А хоть бы и дали, так нам что, ради этого до утра тут нюхать⁈

На деда зашикали со всех сторон. Он засопел и умолк: против своих воевать не стал.

— И что теперь⁈ — взорвался мужик с пакетом и махнул им так, что соседи шарахнулись в стороны. — Он наблевал, а другие убирай⁈ Раз нельзя на пятнадцать суток, значит, всё простить⁈ Говори адрес! Сейчас возьмём его за шкирку, притащим — пусть сам всё и убирает!

— А вот этого точно не надо, — сказал я. — Без суда заставлять человека убирать за собой — это самоуправство. За него полагается штраф. Но это если без рук и без угроз. А если за шкирку — это уже не штраф, это уголовная статья. Оно вам надо?

Уголовную статью народ расслышал с первого раза: желающих тащить кого-то за шкирку разом поубавилось. Воинственный запал в толпе пошёл на убыль.

И только уборщица за всё это время не произнесла ни слова. Она так и стояла в обнимку со своей шваброй, слушала наш юридический диспут с видимым интересом и никуда не торопилась: мыть лифт раньше, чем народ наговорится, смысла не было никакого, платили ей всё равно не за скорость.

— А уборщица, значит, опять за ним убирай⁈ — не сдавалась женщина с собачкой.

— Этот вопрос я решу, — ответил я.

Я подошёл к уборщице и достал из бумажника тысячу. Для одной уборки лифта деньги довольно серьёзные, но и случай был особый.

— Вас устроит эта сумма? — спросил я, протягивая деньги. — За дополнительное, так сказать, неудобство.

— Да, конечно. — Уборщица заметно повеселела, взяла купюру и спрятала её в карман фартука. — Спасибо вам.

Она подхватила ведро и шагнула в кабину, а я повернулся к остальным:

— Всё. Никуда ходить не надо, никого тащить не надо. Через пару дней он отсюда съедет насовсем, и больше вы его никогда не увидите. Расходитесь.

И народ начал расходиться. Не сразу и не молча: бурчали, переговаривались, жилистый дед ещё раз, уже совсем без огонька, помянул своих понаехавших. Жена Маркелова на ходу громко объясняла мужу, что лифт теперь неделю не проветрить, и Маркелов со всем немедленно и покорно соглашался. Мужик в шлёпанцах вспомнил наконец, зачем вообще выходил, и понёс свой пакет на улицу. Но расходились. Ругаться больше было не из-за чего: лифт уже мыли.

А вот Вероника Эдуардовна уходить не спешила. Она дождалась, пока Маркеловы и остальные разойдутся, и подошла ко мне поближе.

— Покрываете нарушителей, Илья Сергеевич, — с укором произнесла она.

— Не покрываю нарушителей, а возмещаю ущерб, — поправил я её. — Разница принципиальная.

— Кстати, раз уж вы здесь, — вспомнила директор, и голос у неё сразу стал деловым. — Хорошо, что напомнили, чуть не забыла.

Я ничего ей не напоминал, но уточнять не стал. И от этого «кстати» я ничего хорошего не ждал. Директор УК тем временем раскрыла папку и достала оттуда два листа и ручку.

— Распишитесь в получении, — сказала она, протягивая мне то и другое.

Ручку я взял, но сначала прочитал, что подписываю. Это оказалось уведомление, сообщавшее, что завтра, в десять утра, состоится повторный осмотр колясочной, и заявителя или представителя просят присутствовать. Я расписался, отдал ей ручку вместе с её экземпляром, а свой сложил вдвое и убрал в карман. Вероника Эдуардовна сухо попрощалась и ушла, цокая каблуками.

У лифтов остались мы с Мариной да уборщица, которая шуршала шваброй в кабине грузового.

— Лёнчик реально охренел, — поделился я не то с Мариной, не то с раскрытыми дверями лифта.

— Да я сама в шоке, — призналась Марина. — Ему тут жить осталось два дня. Сиди себе тихо, пакуй вещи. Нет, надо было напоследок отметиться.

— Сейчас я с ним поговорю, — сказал я и направился к пассажирским лифтам.

Марина тут же пристроилась рядом и зашагала со мной в ногу.

— Я с тобой, — объявила она тоном, не предполагающим возражений.

— Я сам поговорю, Марина, — сказал я, останавливаясь у лифтов.

— А я прослежу, чтобы ты ему морду не набил, — невозмутимо ответила соседка.

— Морду я ему точно бить не буду, — пообещал я.

— Тогда прослежу, чтобы он тебе не набил.

Я посмотрел на неё. Держалась Марина совершенно серьёзно, но представить Лёнчика, который набьёт мне морду, я не мог при всём старании.

— Ты шутишь, да?

— Ну, шучу, — сдалась Марина. — Короче, я просто хочу с тобой. Мне интересно.

— Ну так сразу и скажи, — ответил я и нажал кнопку вызова.

Лифт приехал быстро.

— А что ты ему скажешь? — спросила Марина уже в кабине.

— Понятия не имею, — честно ответил я. — Сначала послушаю, что он скажет мне. Очень уж хочется узнать, какая у него для этого была причина.

— А если причины нет?

— Причина есть всегда, — заверил я. — Просто иногда она дурацкая.

Мы доехали до этажа Лёнчика, вышли, я нажал кнопку звонка у его двери и для верности подержал палец подольше. За дверью было тихо. Я позвонил ещё раз, держал примерно полминуты, и только тогда в глубине квартиры что-то завозилось. Послышалось шарканье, глухой удар, а следом что-то гремучее поехало по полу. Марина посмотрела на меня, я на неё. Комментарии были излишни.

Замок проворачивали долго, с остановками на отдых. Наконец дверь приоткрылась на щёлку, постояла так секунду, а потом под тяжестью навалившегося на неё тела распахнулась настежь.

На пороге, вцепившись обеими руками в косяк, стоял Лёнчик. Пьяный в стельку. Перегаром от него шибануло так, что Марина отступила на шаг. Был он в растянутой майке с пятном на животе и в одном носке, стоял враскачку, ловя равновесие, и мутные глаза его ездили по нам, ни за кого не цепляясь.

— Лёнь, ты что творишь? — задал я риторический вопрос, сразу поняв, что ответа на него не получу.

— Кто вы… такие? — промычал Лёнчик и подался вперёд, едва не вывалившись на площадку.

— Лёнь, это мы, — сказала Марина. — Илья и Марина. Соседи твои.

Лёнчик честно попытался это осмыслить. Морщил лоб, шевелил губами, переводил расфокусированный взгляд с меня на Марину и обратно, но результата эта тяжёлая умственная работа не дала. По-моему, он сейчас и родную маму не узнал бы.

— Я вас не знаю… — сообщил он наконец.

— Надо уходить, — сказал я Марине. — Это тело неспособно сейчас мыслить.

— Лёнь, там в лифте… — начала Марина, проигнорировав мои слова.

— Чё надо?.. — перебил её Лёнчик и замахал на нас рукой, едва не заехав самому себе по уху. — Отвалите…

Он отцепился от косяка, отступил на шаг вглубь прихожей, собрал остатки достоинства в некое подобие осанки и выдал с чувством, раздельно, почти торжественно:

— Я вас не звал… Идите… Отсюда… На хер!

И захлопнул дверь у нас перед носом. Тут же щёлкнул замок, следом что-то тяжело рухнуло, и всё затихло. А мы с Мариной так и остались стоять перед закрытой дверью.

— Содержательно пообщались, — подытожила Марина.

Пообщались так себе, тут не поспоришь. Зато главный вопрос вечера закрылся сам собой. Вот и разгадка, почему «даже не прятался»: чтобы прятаться от камер, их для начала надо заметить. А Лёнчик сейчас, судя по всему, и собственную дверь-то нашёл не с первого раза.

— И что теперь будем делать? — спросила Марина, глядя на дверь.

— Как минимум — ждать до утра, — ответил я. — А утром я ему объясню, кто мы такие.